себе в убыток, предполагая в маячащей перспективе, удачное стечение обстоятельств и благоволение покупателей к «Шоколаднице» после того, через что мой магазин пройдет за время проведения следствия. Я до сих пор не могу поверить, что «мы» тому нехорошая причина. Убеждена, что не нарушала технологию, использовала только свежие и качественные компоненты при приготовлении, следила за личной гигиеной и санитарным положением в целом. Стыдно признаться, но я проштудировала электронные страницы, вбив в поле поиска неудобные формулировки. Ответ был всегда один и тот же:
«Как правило, нет! За исключением почти смертельных случаев нехороших заболеваний».
Но по цветущему виду Велихова нельзя сказать, что он умирает, находясь на последней или предпоследней стадии того, что в таком случае передается по воздуху или через общую посуду. Чем он был болен? Чем? Но сейчас ведь здоров? Или опять, сволочь, врет?
— Как дела, циклоп?
— Устала повторять: «Нор-маль-но!». Что в том пакете? — кивком указываю на то, что он принес и поставил на прикроватную тумбочку с нашей стороны.
— Простая просьба и мое любезное одолжение, — говорит отец. — Тебе гостинец и…
— От Велихова? — дергаюсь, еще раз предпринимая попытку освободиться из его захвата.
— Угу, — елозит подбородком по моей голове.
— Мне это не нужно, — завожусь, суечусь, выкручиваюсь. По-прежнему все тщетно и без толку. — Тем более от него! Убери!
— Так вкусно пахнет, — тяжело вздыхает и еще сильнее прижимает к себе, второй рукой притягивая к себе.
— Дарю! — шиплю.
— У, какая ты!
— Это взятка? Задабривание? Или…
— Простой жест и его мужское внимание. Он чувствует, что виноват. Пойди на встречу и угостись. А я скажу ему «спасибо» от тебя. А?
Ну да, ну да! Ему, конечно же, виднее.
— Я в этом не нуждаюсь. Буратино, видимо, человеческую речь совсем не расчехляет. Идиот!
— Ния, Ния, Ния… — он мгновенно замолкает и следит за тем, как позади меня ерзает Юла, толкая меня задом.
— Вот же, — копошусь в ответ. — Блин, Юля! Откуда такая жо…
— Цыц, циклоп!
— А чего она? — перебираю ногами, бегу по воздуху и пинаю папу.
— Да что ж такое-то! — отец практически стреноживает меня и подминает, размазывая мое тело на себе. — Я ему уже сочувствую.
Что-что?
— Кому ему?
— Да Велихову.
— Не стоит этого делать, — не скрывая пренебрежения, сильно хмыкаю.
— Почему?
— Он этого не достоин.
— Почему?
Похоже, намечается интеллектуальная викторина: его вопрос и мой ответ. Давно мы так не разговаривали с папой. Все на бегу и между делом, а тут и повод подвернулся, и соответствующий почти наполовину отсутствующий коллектив, да и место встречи к этому располагает, только вот я не в настроении обсуждать то, что хотела бы забыть.
— Потому, — приглушенно рявкаю.
— Это не ответ!
— И не собираюсь давать тебе развернутое обоснование. Сказала «нет»!
— Значит, необсуждаемый «нет»?
— Да!
— Тонь, а ты потом не пожалеешь? Плакать не будешь? Репетировать депрессию, например? Биться и терзаться? Рвать на себе волосы? Давай поговорим…
Как ловко он встревает в нашу с Велиховым «игру»!
— Не хочу, — зубами прихватываю его домашнюю рубашку.
— Мне кажется, твое решение и поведение импульсивны и не соответствуют масштабу случившегося. Еще ведь ничего не произошло…
— Нас закрыли, — перебиваю папу.
— Вас закрыли, потому что проводятся проверки, а не в исполнение судебного предписания, — своим учительствующим тоном объясняет. — Вас не лишили лицензии, например.
— Ты научный человек, возможно, музыкант, но уж точно не юрист.
— Спасибо на добром слове, цыпа. Но…
— Мы не будем говорить об этом, — пресекаю все дальнейшие попытки продолжить то, в чем я участвовать не хочу.
Зато, откровенно говоря, у меня есть другая тема для разговора, раз папочке не спится, и он как будто бы настроен на диалог. Диалог? Конечно! Две нежные и мягкие натуры преспокойно дрыхнут на второй половине моей кровати и не вникают в суть того, что происходит на том краю, где меня донимает чересчур внимательный к судьбе Петруччио отец.
— Пап? — наконец-таки решаюсь на прямой вопрос.
— Слушаю, — он так же, как Юла, пропускает через пальцы мои волосы, массирует кожу головы и по-собачьи принюхивается к шевелюре, изучая аромат любимого шампуня.
— Почему ты ушел?
— Ушел? — не понимая, переспрашивает.
Притворяется, играет или я неточно сформулировала свой вопрос?
— Тогда! Помнишь?
— Нет, детка, не будем об этом говорить.
У меня есть небольшие рычаги влияния на папу. Небольшие, но ощутимые и действенные. Я знаю, как можно добиться своего, когда он с чем-то будто бы не соглашается, сползает с неудобной темы, увиливает от ответственности или за надуманной придурью моментально исчезает.
— Сначала ты, а потом я! — тут же предлагаю.
— Что это значит? Шантаж? Ставишь мне условия, блоха?
— Это деловая сделка, — посмеиваясь, отвечаю. — Небольшая плата за услугу, так сказать.
— Тебе не кажется, моя маленькая кнопа, что это бестактные вопросы. Вопросы взрослой дочери к возрастному папе. Я ведь почти в два раза тебя старше, а ты интересуешься личной жизнью своих родителей, словно Данте, который пересматривает цитаты к очередному переизданию «Божественной комедии» с одной банальной целью: вычленить еще один кружок. Ты там подыскиваешь место своему отцу? Я на это не подписываюсь и не согласен с форматом разговора. Так не пойдет. Переиграй, малыш!
— Это естественная разница, — рисую пальцем по его груди. — Пап, пожалуйста?
— М?
— Ты меня боишься? — шепчу, уткнувшись лбом в его плечо.
— Ты меня пугаешь, — я слышу, как он посмеивается. Значит, издевается?
— Господи! Не могу поверить, — еще разок предпринимаю жалкую попытку выбраться и обрести свободу и дыхание полной грудью. — Отпусти, пожалуйста.
— Ты непосредственная, Ния. Прямолинейная и очень жесткая! Ты…
— Мужеподобная, что ли? — отталкиваюсь лицом от него и, как кобра, приподнимаюсь, высовывая нос из плетенной корзины, услышав мелодию, гундосящую из дудочки чумазого заклинателя на восточном рынке.
— Наоборот. Ты слишком женственна, циклоп.
— Когда философствуешь,
