все равно понадобится мужская помощь. Пойдемте за мной.
Мы следуем за женщиной по длинному коридору. Прижимая сына к груди, я едва передвигаюсь на ослабевших ногах. Стоит представить, что Никите предстоит пережить, и меня сразу в холодный пот бросает.
— Почему вы согласились сопровождать нас? Зачем вам это? — спрашиваю, стремясь понять причины поступков абсолютно незнакомого человека.
Дава тяжело вздыхает и низким, приглушенным голосом добавляет:
— Потому что вы явно не готовы к операции. При манипуляции не удержите ребенка. Это же очевидно.
— А вы? — уточняю, не отводя от мужчины глаз.
— Что, я? — Руднев припечатывает меня тяжелым, пронизывающим взглядом.
— Как вы собираетесь…. держать…? — сглатываю набухший в горле ком и морщусь от боли.
— Арина, сейчас не лучший момент выяснять это, — холодно замечает он, указывая взглядом на притихшего Никиту.
И правда, из-за стресса я совершенно не владею эмоциями. Нужно успокоиться. Но как?
Как взять себя в руки, когда твоему ребенку будут накладывать швы наживую?
— Богдан Васильевич, здесь Никита Филатов, — говорит медсестра, заглянув в кабинет хирурга.
— Да-да, приглашайте. Я уже жду их.
Мы входим внутрь. Запах спирта ударяет в ноздри, и мне становится реально плохо. К горлу подкатывает тошнота. А от вида разложенных стерильных инструментов на столике — и подавно.
Бож-ж-ж-же…
Как это пережить?
Взглянув на вращающееся пространство, хватаюсь за локоть Давида.
— Здравствуйте, — сиплю я сдавленным горлом.
— Здравствуйте, — отзывается врач, поправляя перчатки. — Кто будет с ребенком?
— Я, — без запинок чеканит Руднев. Сняв с себя верхнюю одежду, сразу же обращается к моему сыну: — Никита, помнишь меня?
— Помню, — всхлипывает мое солнце, намертво вцепляясь пальцами в мои плечи. — Ты вчера нас катал на машине.
— Тебе понравилось?
— Я уснул.
— Это не страшно. Сегодня прокачу тебя с мамой еще раз и дам порулить, хочешь?
— Хочу, — несмело бормочет сын.
— Только у меня будет одна маленькая просьба к тебе. Вернее условие. Сначала ты побудешь со мной, мы с доктором полечим твою бровь, а затем поедем кататься. Пойдет? Обещаю, больно не будет.
— Правда? — переспрашивает Никита, послабляя на мне хватку.
— Угу, — соглашаясь, кивает Давид.
Никита переводит на меня полный нерешительности взгляд, но Руднев профессионально дожимает:
— Слушай, Никитос, мама должна выйти в коридор. Ей не стоит смотреть на это. Мы же мужчины, верно? Здесь не место для девочек. Обещаю, мы быстро справимся и вернемся к ней. Идет?
Глава 19
Давид
— Я хочу остаться, — с надсадным выдохом шепчет Арина, не отдавая мне сына.
Приплыли.
Она правда не осознает, что этим сделает только хуже?
Он же сейчас закатит истерику, попробуй после этого успокой пацана.
— Арина, вы же взрослая женщина, должны понимать, что только усугубите ситуацию. Дайте мне ребенка и выйдите за дверь. Не хватало еще вас здесь откачивать.
— Я не могу его оставить, — упорствует напуганная мать. В глазах снова блестят слезы.
— Можешь! — резко бросаю, не скрывая раздражения, потому что из-за этой бедовой женщины все мое утро пошло через задницу! Я чертовски устал, голоден как зверь, а она мешает разбираться с ее же проблемами!
— Подожди нас в коридоре, — добавляю ровным тоном, справляясь с эмоциями. Потом осторожно беру ребенка из ее рук.
— Никитка, ты ничего не бойся, мама будет рядом, хорошо? — Арина целует ребенка в ладошку.
Малый кивает, хватаясь за мою шею.
Взглядом даю понять медсестре, чтобы та проводила Филатову за дверь.
Когда мы, наконец, остаемся вчетвером, я сажусь с Никитой на стул, принимаю нужное положение.
Практика в педиатрии была давно, но я интуитивно выполняю все, как нужно.
Сажаю Никиту к себе на одну ногу, второй ногой прижимаю колени пацана. Укладываю его плечом к себе на грудь, фиксирую туловище и руки, чтобы не дергался во время операции.
— Значит, ты у нас Никита? — спрашивает доктор, подходя к столу с хирургическими инструментами.
Малый испуганно молчит.
Ладонью чувствую, как ускоряется биение его сердца.
Наклоняюсь к его макушке и улавливаю тонкий аромат духов Арины, переплетающийся с ненавязчивым запахом ромашкового шампуня, исходящего от мягких кудрей пацана.
Я держал на руках разных детей, но ни один ребенок так приятно не пах. Чем-то ностальгическим, напоминающим мое безоблачное, счастливое детство.
Вдыхаю запах его волос и невольно окунаюсь в воспоминания, вытаскиваю из глубин памяти моменты, когда бабуля с дедом летом в деревне купали меня отваром полевых трав в большом оцинкованном корыте. Это было так давно, словно в прошлой жизни.
— Дружище, если станет немножко больно, можешь смело сжать мою руку, — говорю тихо и мягко, чтобы Никита перестал трястись при виде тонкой иглы шприца. — Не бойся, доктор сделает укол, и дальше ты ничего не почувствуешь. Кожа потеряет чувствительность и станет слегка онемевшей. Ты сам удивишься, только нужно перетерпеть маленький прокол, примерно как укус комарика. Выдержишь?
— Я хочу к папе, — вдруг начинает паниковать Никита, пытаясь вырваться из моих рук.
Прижимаю к себе сильнее.
Парень настолько хрупкий и мал, что боязнь причинить ему боль и что-то сломать буквально не отпускает меня.
— Папа сейчас занят, он не сможет приехать. У него важная работа. Никита, давай хотя бы снимем бинт, пусть доктор осмотрит рану?
— Не-е-е-ет! Я хочу к папе! — кричит Никита на грани истерики. — Я боюсь! Не надо колоть! Не надо!
Его трясет от страха, малыш выгибается, от маленького тела исходит жар.
Удерживать мальчика становится все сложнее. Вместе с ним я превращаюсь в напряженный клубок нервов.
Я не его отец, но и пугающим дядей быть не хочу. Нужно что-то предпринять, что-то сказать, обещать, может быть, даже задабривать.
Я не знаю, что делать. Никогда не был в этой роли.
С позиции врача, я мог бы все решить за десять минут. Но с позиции обычного человека и друга, я не хочу наносить вред психике ребенка. Придется уговаривать, находить его уязвимые места и опираться на них.
Вспотев вместе с Никитой, чуть ослабляю хватку, встаю со стула и обнимаю мальчишку, как если бы он был моим родным сыном.
А что еще делать?
Контакт опытного врача с маленьким пациентом провалился на корню.
Сейчас необходимо завязать дружбу, войти в доверие, наобещать золотые горы, потом все исполнить.
Да-да, Руднев, раз ты взялся за это непростое дело, дороги обратно нет.
— Спрячьте иглу, — бросаю хирургу, отворачиваясь с Никитой к окну. Интуитивно прижимаюсь губами к вспотевшему виску ребенка. Его щеки пылают, лоб покрыт испариной. Провожу ладонью по маленькой кудрявой макушке, она горячая и влажная.
— Послушай, друг, — говорю я как можно тише, в большинстве случаев это срабатывает со многими оппонентами. —
