не была у нас ни разу. А я вот свой дом хорошо узнаю, каждый угол. И это ещё не всё. Она мне изменяла. Наша белая и пушистая Леночка мне первая рога наставила.
Выключаю видео. Перехожу к фотографиям. Вот Лена идёт в гостиницу с каким-то мужчиной. Дальше — фото из номера, где они занимаются любовью. Мать гневно дышит, сжимает кулаки и смотрит на меня.
— Откуда у тебя всё это? Кто тебе дал?
— Да какая, чёрт возьми, разница⁈
— Ты уверен, что это не подстава? Ладно я, но ты-то должен лучше знать свою жену! Она живёт у меня, и за эти дни ни разу я не видела, чтобы Лена носилась с бутылочкой. Она кормит грудью, помимо каш и пюрешек. Она трясётся вокруг неё! После вашей последней встречи вернулась бледная, что страшно на неё смотреть. Неужели у тебя не возникли вопросы? Да и какой мужчина? Я сама мать, и любая женщина тебе скажет: когда у тебя на руках семимесячная дочь, тебе не до мужиков. — Мать тяжело встаёт с кресла, поправляя помятую сумку. — Не верю я этим уликам. Вот чует моё сердце, что ты ошибаешься, и сделал огромную ошибку, Дима. Пока не поздно, может, есть ещё шанс всё исправить? Подумай.
Она гладит меня по щеке — нежно, как в детстве, — и выходит, оставив за собой лишь шлейф горького парфюма и разруху в моей голове. А я просто пялюсь на свой стол и не могу собрать мысли в кучу. Что-то липкое и неприятное зудит под рёбрами. Эта мысль, что я, возможно, ошибаюсь, гложет. Стоит только подумать о Лене, как где-то глубоко в душе кричит тот самый Дима, который любит её до безумия, который пошёл против всех, включая свою мать, ради неё. Но не мог же я так облажаться? Не мог ведь.
Да, лица не видно. Но фигура, одежда, цвет волос Лены… А самое главное, детская то точно наша. Да и домой, когда я возвращался с работы, Лена не особо желала меня. Но что, если мама права? Что, если я, Дима, который привык доверять только фактам и цифрам, ошибаюсь?
Из этих мучительных размышлений, этой ментальной трясины, меня вывел тихий, мелодичный стук.
— Тут, тук. Не отвлекаю? — Вика. Она расплывается в улыбке, в своей обычной, лучезарной улыбке.
— Ты что тут делаешь? — спросил я, слишком резко.
— Решила проведать тебя. Вот кофе нам принесла. — Она бодро, легко шагает ко мне, ставя передо мной мою любимую кружку. Горячий, ароматный напиток.
— Ты чего такой недовольный? Случилось что-то?
— Мама приходила. Не бери в голову, — махнув рукой, беру кружку с кофе и делаю большой глоток. Горячий, горький напиток обжигает язык, но это нужное ощущение. Тело начинает медленно расслабляться. Как будто кто-то ослабляет стальной обруч на моей голове.
— Надеюсь, с мамой всё хорошо? Очень жаль, что мы в таком положении, что не можем пока познакомиться, — печально, но не навязчиво, ответила Вика, смотря на меня из-под своей чашки. В её глазах — понимание, даже сочувствие.
Я промолчал. Сделал ещё глоток. Тело расслабилось окончательно. Все тяжёлые мысли о Лене, о матери, о предательстве, выветрились из головы. Взгляд неотрывно следил за Викой. За её глазами. За её нежной, немного наивной улыбкой. За губами, которые сейчас так сильно хотелось целовать. За тонкой шеей, на которой хотелось оставить заметные засосы, чтобы всем вокруг показать: это моя женщина. В штанах стало тесно, по телу прошёл неконтролируемый жар, когда взгляд остановился на её открытом декольте. Вот это женщина! С одного вида, с одной улыбки может завести меня, сильного, взрослого мужчину, как ненормального.
— Что с разводом? Ты уже подготовил документы? — Вика вернула меня к реальности.
— Да. Адвокат занимается этим. Скоро все дела передадут в суд на рассмотрение. Это уже формальность.
Медленно встаю. Обхожу стол. Подхожу к Вике.
— Сейчас я не в настроении разговаривать об этом, — говорю хрипло. — Куда больше меня интересуешь ты.
Дышу ей в шею, чувствуя сладкий запах её кожи и волос. От этого запаха кружится голова. И не в силах больше сдерживаться, впиваюсь зубами в нежную кожу.
Глава 13
Лена
— Инесса Никитична, я быстро! Простите, что отвлекаю вас от планов на вечер, но это срочно! — кричу я в прихожей, едва натягивая куртку.
Руки дрожат от смеси спешки и первобытной ярости, а сердце колотится в груди, как пойманная птица, бьющаяся о решётку клетки. Моя семимесячная Соня, слава богу, мирно спала в своей кроватке, и единственное, что сейчас держало меня на ногах, — это необходимость действовать.
— Не переживай, Леночка, с Соней всё будет в порядке. Ты же знаешь, я за ней присмотрю, пока ты не вернёшься. А ты езжай и береги себя, — голос свекрови был спокойным и твёрдым, как гранит, и эта уверенность, эта безусловная поддержка, хоть немного приземлила меня в момент абсолютного хаоса. В её глазах не было осуждения, только материнская тревога и готовность защитить.
Я машинально схватила телефон, кошелёк, ключи и рванула к воротам. Чёрный седан такси, мрачный, как моё настроение, уже маячил у ограды.
— Здравствуйте, мне нужно в детский сад «Сказка» на улице Центральной, — выдохнула я, заваливаясь на заднее сиденье. Воздуха катастрофически не хватало, лёгкие отказывались работать в нормальном режиме.
Таксист, молодой мужчина с усталым, безразличным видом, ввёл адрес в навигатор. Экран загорелся зловещим красным.
— Девушка, так это же другой город. Больше трёх часов езды. Вы уверены?
— Я знаю, — я закрыла глаза, словно пытаясь стереть эту реальность. — Мы можем ехать? Прямо сейчас. Чем быстрее, тем лучше.
Он пожал плечами, его глаза в зеркале заднего вида выражали лишь деловую заинтересованность.
— Цена будет, сами понимаете, совсем другая. И не маленькая.
— Хорошо! Просто трогайтесь, пожалуйста! Мне плевать на цену. Я оплачу всё.
Наконец, машина плавно выехала со двора. Меня не просто трясло, меня колотило от ярости и холодного, жгучего возмущения. Время было уже восемь часов вечера, а мне позвонила воспитательница Кирилла. Это был звонок, который любая мать или опекун боится услышать: о ребёнке просто забыли. Никто, абсолютно никто не пришёл забрать его, хотя рабочий день давно закончился.
В голове прокручивалась страшная, леденящая душу картина: бедный мальчик, мой племянник, которому всего три года, уже больше часа сидит в пустой, гулкой групповой. В этом огромном, тёмном помещении, где днем царил смех и шум, сейчас лишь жуткая тишина. Он, должно быть, прижался к старому, потрепанному плюшевому мишке, своему единственному утешению. Он
