Поднимаюсь в спальню, снимаю кардиган, блузку и ткань, которой женщины в Корке перетягивают грудь. Здесь не носят привычного белья. Я грязная в этих тряпках, словно рабыня, гнущая спину в поле, и одновременно чистая, точно Ева, не вкусившая яблока. Кеннел возвращается с веревкой и ремнем в руках. Ремень он кидает на кровать. Глаза пробегают по мне, и в них вспыхивает огонь, но не из-за моей наготы. Подчинение – он предвкушает его.
– Ремень? – хмыкаю я. – Как любительски.
– Извини, пришлось выкинуть все плети и трости, чтобы стать преподобным Корка.
Шутка ли это? Вполне могу представить его с плетью в руках.
– Протяни руки.
– Будешь меня связывать? Мы садомазохисты?
– Садомазохист здесь один. И это я. Руки.
Его лицо серьезное и непроницаемое, как маска. Он связывает мои запястья так быстро и умело, что я едва не охаю.
– Каковы правила?
– Я главный.
– И у меня нет права голоса?
– Разве не этого ты хотела? Мою темную сторону. Если так, то подчиняйся, или закончим с этим – другого варианта не будет.
Его глаза блуждают по мне, цепляются за шрамы на груди.
– Кто сделал это с тобой?
– Я. Хочешь увидеть все?
– Нет. Зачем ты это делаешь?
– Боль, Кеннел. Она высвобождает.
Он снимает пиджак, кидает в кресло и расстегивает пуговицы на запястьях. Я наблюдаю за тем, как открываются его жилистые предплечья с каждым отворотом манжеты. Прежде чем подойти, он ослабляет огонь в камине, погрузив комнату во мрак. Подозревает ли он, насколько прекрасен в этих простых действиях? Я представляю, как его сильные руки с длинными пальцами коснутся меня, и заливаюсь краской. Агония чувств. К счастью, теперь это нелегко рассмотреть.
– Повернись спиной.
Я разворачиваюсь. Он подается ближе, наклоняется к моему уху.
– На колени.
Дрожь по телу. Я становлюсь в коленопреклоненную позу, опираясь на кровать. Он берет ремень.
– Так зачем ты пришла, Флоренс?
– Чтобы отдаться тебе.
– Ты хочешь подчиняться мне?
– Да, Кеннел.
– Сэр.
– Да, сэр.
Его дыхание щекочет кожу. Знает ли он, как влияет на меня?
– Стоп-слов не будет, Флоренс. Практика показывает, что в последний миг оно может вылететь из головы. Если почувствуешь, что я перехожу грань, просто скажи «стоп», и я остановлюсь. Поняла?
– Да.
Он дергает меня за волосы.
– Да, сэр.
Он целует меня в макушку, перебрасывает волосы через плечо и отстраняется. Я закрываю глаза. Предвкушение боли пугает и завораживает. Он знает это, знает, чего я жажду, а я знаю, чего жаждет он: обладать. Может, не мной, но ему нравится иметь власть над людьми. Он не стал бы священником, если бы не нуждался в этом.
В ожидании удара я начинаю медленно и глубоко дышать. Я часто делала так во время первых дел в суде, когда к горлу подкатывал съеденный завтрак. Обычно это помогало, притупляя волнение. Но не сегодня. Я разучилась правильно дышать? Или пугающих событий стало слишком много?
Он не бьет. Его терзают сомнения. Я чувствую это, даже не видя его. Он хочет власти, но разучился ею обладать. Слышу его дыхание и шаги за спиной. Под ним скрипят половицы. Я отчаянно напрягаю слух, чтобы уловить каждое движение. Он молчит. Это хорошо – любое слово разрежет тишину безвозвратно, и он передумает. Около десяти минут проходят в бездействии. Я не смею торопить его.
Когда он вдруг касается кончиками пальцев моей кожи и проводит сверху вниз по линии позвоночника, по телу пробегает дрожь. Прикосновение настолько неожиданное и нежное, что у меня вырывается стон. Негромкий, едва слышный. Но он слышит и отдергивает руку. Он хочет прикоснуться еще, но отстраняется. Я снова начинаю медленно и глубоко дышать.
Первый удар приходится между лопаток. Болезненный и острый. Но я не кричу – за то время, что он мне дал, я успела подготовиться к худшему. Второй оказывается сильнее, я плотнее сжимаю челюсти. За вторым следует третий, четвертый, пятый. Спина горит, словно он кинул меня, как тряпичную куклу, в камин. В тишине и мраке комнаты время останавливает бег и идет вспять: один удар за другим, один за другим. Каждый из них равносилен часу в аду. Я не кричу, но и молчать больше не могу, вгрызаюсь в одеяло, мычу, сжимая его. Пытаюсь превратить боль в нечто прекрасное. Пытаюсь купить на нее время с Сидом.
Я утыкаюсь в одеяло, сношу удары покорно и стойко. Кеннел увеличивает их силу. Мне так больно, что я не могу даже мычать. Я задерживаю дыхание и растворяюсь в агонии, в пожаре, что разгорается на спине. Не выдержу, если он продолжит, но умру, если остановится. Страдание и боль возвращают тело к жизни. То же самое было с Иисусом, которого он почитает?
Я быстро учусь, и извлекать из боли удовольствие я тоже умею. Оно переплетается с жаром, что пылает на спине, отзываясь трепетом внизу живота. Изо рта вырывается стон, и удары прекращаются. Я молю его продолжить: то ли мысленно, то ли вслух. Последний удар выходит настолько сильным, что тело разрезает на части. Это он – тот самый удар, который должен все закончить. Я должна положить всему конец. Боли слишком много. Даже для меня. Глубокая, опьяняющая, интимная – она больше, чем поцелуй, больше, чем секс. За гранью понимания. На кончиках пальцев. Но я не останавливаю его, и он ударяет еще. Вскрикиваю и открываю глаза, но ничего не вижу. Чернота затягивает. Темная бездна. Я теряюсь в небытии. Ни боли, ни страха, ни удовольствия. По щекам проходится легкий ветерок, растрепав волосы, собранные на затылке.
Передо мной появляется бело-красный шатер цирка Сида Арго. ФлоренСид.
Я врываюсь в темноту – шорох тента – у меня мало времени. Лечу, мчусь и стремлюсь. К нему. Пусто. И только в углу манежа лежит одинокое тельце попугая. Ара – один из немногих видов, умеющих говорить. Птичку зовут Жак. Красно-сине-зеленые перышки потеряли блеск. Глазки-пуговки закрыты. Он спит?
– Он мертв.
Я оборачиваюсь на голос. Бросаюсь к Сиду в объятия, прижимаюсь, чтобы почувствовать его тело и тепло, запомнить запах и размеренное дыхание. Но он ничем не пахнет, не дышит. Нехотя отстраняюсь и поднимаю взгляд к его лицу, бескровному, отдающему синевой и чистому – без единой веснушки. Он белый как полотно, холодный как смерть. Но это он. Это все еще он.
– Сид… Я… я… – голос раз за разом срывается, но я не оставляю попыток продолжить, – я так скучала по тебе. Тебя так долго не было.
– Ты должна отпустить меня, Флоренс Вёрстайл. – Он прижимается ледяными губами к моему лбу – дрожь
