нами нет ничего, кроме оголенной правды.
Жизнь или смерть — все равно. Ни один из нас больше не намерен сдаваться.
— Вызови меня. Нам нужно поговорить, — шепчу я на последних аккордах трека.
Загоревшийся в зале свет не позволяет мне задержаться, чтобы услышать какой-то ответ. Даже в глаза Диме больше смотреть не смею, а потому не могу знать, как он воспринял эту просьбу. Подхватываясь, взбегаю на сцену и под аплодисменты, коих сегодня катастрофически мало, скрываюсь за кулисами.
То ли дело в опьянивших меня ощущениях, то ли проблема еще глубже, но кулуары этого проклятого клуба кажутся мрачнее, чем когда-либо.
Господи…
Я переполнена бурлящей энергией. Сердце стучит попросту бешено. Пошатываясь, я бегу в гримерку, опасаясь хоть на миг остановиться. Пугает ощущение, что одно крошечное промедление уничтожит.
Прижимая ладони к груди, стараюсь хоть немного успокоиться. Но проблема в том, что меня колотит. Я хочу смеяться и плакать — одновременно. А может, даже закричать, чтобы как-то вызволить этот ураган.
— Амелия, — схватив меня за руку, Роза Львовна жестко тормозит мое стремительное продвижение. — К Петру Алексеевичу. Живо.
Я громко сглатываю и, с трудом переведя дыхание, предпринимаю осторожную попытку освободиться. Однако хватка у змеюки оказывается покруче тисков.
— Кажется, у меня приват, — выдаю задушенно, все еще надеясь увильнуть.
Но Мадам и слушать не желает.
— К Петру Алексеевичу. Живо, — повторяет с уже нескрываемой злостью.
Мне больше нечего возразить.
Да и Роза Львовна буквально тащит меня к начальнику. Затолкав в кабинет, грубо швыряет в то самое кресло, сидя в котором в прошлый раз я уже хлебнула и унижения, и страха. Сама мегера с видом рептилии, готовой душить свою добычу, посмей та лишь шелохнуться, занимает соседнее.
— Амелия, — цедит Петр Алексеевич невнятно, проглатывая в гневе часть звуков. Сразу после этого стартует разбор полетов: — Что это за номер?! Ты забыла, где находишься? Что за дичь ты устроила вместо того, чтобы делать свою работу?! Какого черта это было?! — поднимаясь, нависает надо мной горой. — Ты вообще понимаешь, что каждая минута в этом клубе стоит денег? Огромных денег! — тон переходит на крик. — Клиенты к нам приходят за сексом, а не за театральными постановками! Ты решила, раз мы дали тебе волю, то ты в принципе все, что вздумается, можешь делать?! Так я тебе так скажу: ни хрена подобного! — зло обрушивает ладонь на стол, заставляя меня вздрогнуть. — Есть какие-то рамки, понятия… Регламент, в конце концов! Еще раз такое повторится — будешь танцевать в переходе, а не на сцене. Это ясно?
Мое лицо в десятый раз за эту тираду опаляет жаром. Я едва сдерживаюсь, чтобы не послать его к дьяволу.
— Да, Петр Алексеевич, — хриплю едва слышно.
Он тяжело откидывается на спинку кресла и, не спуская с меня свирепого взгляда, резко ослабляет узел галстука.
— А теперь раздевайся.
— Что? — выпаливаю я в потрясении.
Ошеломленно смотрю на него, на Розу Львовну… И снова по кругу, будто пытаясь найти хоть каплю человечности в их лицах.
— Снимай чертовы шмотки! — орет босс так, что содрогаются даже стены.
Куда уж мне.
Лицо Петра Алексеевича наливается красками — ярость буквально захлестывает его. Кажется, что он вот-вот разлетится на ошметки. Долгое мгновение я даже мечтаю об этом. Но, увы, мои мольбы до сих пор под санкциями. Не доходят до неба.
А вот подсознательное… Оно, как ни странно, исполняется. И с лихвой.
Дверь кабинета вдруг с грохотом распахивается, и в комнату вваливаются Фильфиневич, Шатохин и Георгиев.
— Ты что, гнида, себе возомнил?! — угрожающе чеканит Дима.
И мое потерянное сердце, которое, казалось бы, только вот яростно билось в клетке, к чертям собачьим останавливается.
[1] Перевод строчек из песни «Bring Me to Life» Evanescence: Мой опустошенный внутренний мир будет спать в холоде, пока ты не найдешь мою душу и не приведешь ее обратно домой.
10
У меня вроде как нет выбора… По крайней мере, не сегодня.
© Амелия Шмидт
Так, стоп. Еще раз.
Фильфиневич. Шатохин. Георгиев.
Вспомнив все замесы этой лиги, понимаю: рано мне в аду с чертями на брудершафт пить.
Дабы зарядить сердце, прибегаю к простейшему лайфхаку — напрямую с Димой взглядами встречаюсь.
Гух-гух-тах-тах… Заводится.
В его глазах — новый вид ярости. Разящий, как разряды молнии в закрытом помещении. Всесокрушающий. Раздирающий. Уничтожающий. Но одновременно с этим есть что-то еще… Нечто крайне странное. Совершенно необъяснимое. Дающее надежду.
И это почему-то пугает меня больше, чем что-либо.
Поразительно, но, несмотря на исходящую от самого Фильфиневича опасность, именно ему удается заблюрить и причиняющих беспокойство людей, и давящий окружающий фон.
Вцепившись ладонями в подлокотники кресла, с трудом разрываю зрительный контакт. Кислород тотчас уплывает за пределы досягаемого. Чтобы иметь возможность вдохнуть необходимый минимум, напряженно выпрямляю спину и вытягиваю шею. Мышцы мгновенно деревенеют, а вот внутри все физические и духовные материи приходят в движение, повторяющее природную сейсмическую тряску.
«Люцифер здесь. Здесь. Здесь!» — все, о чем я могу думать, не озадачиваясь при этом причинами внезапного визита.
Мой мозг противится их искать, когда орет животина. Тут понять бы… В панике? Или все же от облегчения? Только-только я сидела лицом к лицу с извергами, которые намеревались меня опустить и сломать. А теперь… Все это!
Внимание рассеивается и тут же собирается в одной точке, когда его привлекает шагнувший с оскорбительно-непринужденной наглостью к столу и припарковавший в итоге на него свою пятую точку — спиной к боссу, с прицелом на Розу Львовну — Шатохин. Испытывая сложности с рациональным осмысливанием всей этой ситуации, я смотрю на его ноги и, блин, думаю о том, какие они длинные.
Это, черт возьми, какой-то спектакль? Почему я в первом ряду?
Мать вашу, только не говорите, что у меня одна из главных ролей! Я отказываюсь принимать в этом участие. Отказываюсь!
Мне нужно на воздух. Срочно.
— Гляньте-ка… — растягивает вечно прущийся от жизни Тоха. Насколько я помню, он в принципе не умеет напрягаться. Нет такой надобности. — Охуели даже охуевшие, — с издевкой оценивает атмосферу.
Что ж…
Безусловно, мой мозг все еще в шоке, но, если уж говорить о степени удивления, то у Петра Алексеевича вид, словно он с появлением ФШГ проглотил кирпич, а теперь всеми силами пытается его переварить и благополучно вы… Ну, вы поняли. Мадам и вовсе будто током шандарахнуло. Воздух вокруг так и искрит! Кажется, у нее даже шевелятся волосы. В стремлении вернуть себе былую уверенность, она в знак протеста скрещивает на груди руки
