по себе вопрос — словно уничижительный плевок в лицо. А уж последующая за ним затрещина — финальный аккорд на похоронах чести, сыгранный так жестко, будто лопатой по крышке гроба.
Я охаю.
Не сразу осознаю, что захлебываюсь не только возмущением, но и гребаным стыдом. Дыхание срывается и расщепляется, словно ему приходится проходить через ржавые фильтры.
— О чем вы? — пробует отнекиваться Петр Алексеевич, резко мимикрируя в пепельно-серый цвет.
На ногах задерживается лишь потому, что Дима по-прежнему держит его за лацканы.
Вашу мать…
Передо мной словно другой человек! И дело не в цвете лица, конечно же. Просто, даже при наличии охраны, босс буквально раздавлен.
— Не стоит отмазываться, — басом тормозит его Георгиев. — Мы все это слышали, конченый ты мудила. Собственно, наряд полиции уже в пути. Так что советую всем, кому дорога шкура, спрятать пушки и съебаться на хуй.
Этого неторопливого, почти ленивого объявления достаточно, чтобы амбалы покинули кабинет.
В возникшей на мгновение тишине разливается едкий смех Шатохина.
— Чем ты, сука, думал? Совсем башку потерял? Решил, что можешь изнасиловать девчонку, и ни хрена тебе за это не будет?
Петр Алексеевич вдруг находит взглядом меня.
И… Смотрит так странно… Словно ждет помощи.
— Вы не так поняли… — пыхтит, продолжая мозолить меня блестящими от слез глазами.
Зря он это делает.
Прежде чем я успеваю сообразить, что говорить, Фильфиневич роняет его фейсом о стол.
Я вскрикиваю.
— Дима, не надо… — решаюсь вмешаться, потому как, несмотря ни на что, тупо жалко этого ублюдка.
Особенно, когда вижу, во что превратилось его лицо после столкновения с твердой поверхностью. Слезы, сопли и кровь размазаны по коже, как грязь по асфальту. Зрелище — не для слабонервных, а слабонервная, как назло, именно я. Шатохин же, придерживаяМадам, которая уже конкретно начала бушевать, снова ржет.
— Разожги-ка огонь в кабинете, — между приступами смеха подбивает Прокурора, который, как и прежде, сохраняет мерзкое хладнокровие. — Пусть люди знают, что тут избирается новый папа.
— Ну и шуточки! — негодую я, испепеляя его взглядом. — Ничего святого!
Лось Тоха тупо разводит руками.
А вот Дима…
— Ни хрена тебя жизнь не учит, — гремит свирепо. — Защищать его будешь! Не удивлюсь, если ценой собственной жизни!
Я принимаю эти упреки, принимаю взгляд… Лишь потому что он вроде как это требует, а во мне все еще сломан рычаг сопротивления. Ни слова не говорю. Все, что могу, транслирую через зрительный контакт.
«А ты все тот же дьявол во плоти! Безжалостный монстр!»
Пальцы цепляются за подлокотники. Кажется, если ослаблю хватку, под напором Фильфиневича просто сметет.
Голоса, вся возня, дыхание других людей — все сливается в общий гул, который давит на мозги, усиливая ощущение, что мир на грани грандиозного взрыва.
Петр Алексеевич тем временем, судорожно утирая кровь, пытается сохранить видимость контроля.
— Ребята, давайте без угроз… Вы же сами понимаете, что это частное заведение… Есть владелец… К нему все вопросы… Я здесь всего-навсего управляющий...
— То, что ты ни хрена не пуп земли — это мы в курсе, — усмехается Фильфиневич. Голос его при этом становится ниже, почти шипящим. — Тебе напоминать приходится. И знаешь, в чем треш? Ты был никем, а станешь зэком.
— Господи… — Петр Алексеевич едва ли не взвывает, его голос дрожит на грани истерики. Ладони с гулкими хлопками бьют по столешнице снова и снова, словно это может выбить ему свободу. — Что мне сделать?
Не выпуская трепыхающегося босса из своих цепких лап, Люцифер устремляет на меня якобы задумчивый взгляд.
И замирает.
— Есть какие-то документы на нее?
Что вопрос, что кивок головы в мою сторону — действия, далекие от деликатности. Ведет себя чересчур грубо, чем лишь усугубляет мое и без того незавидное положение.
— Анкета, паспортные копии, контракт, медицинская книжка, штрафные ведомости, долговое обязательство… — перечисляет Петр Алексеевич.
— Закрытое долговое обязательство, — резко уточняю я.
Однако на лице Фильфиневича так и так отражается то, чего я не хотела видеть — злость, и презрение, и осуждение.
«Да пошел ты!» — посылаю его мысленно.
А он…
— Я забираю ее. Со всем дерьмом — долгами и документами.
В первый момент не понимаю… Это правда? Все происходит со мной?
В горле собирается ком. Ниже начинается новая серия сейсмической тряски. И на этот раз она такая мощная, что кажется, не дай Бог перекинуть на внешний мир, снесет все живое.
Гордость кричит, что я должна взорваться, чтобы жестко отвергнуть это чертово предложение.
«Какого хрена? Как он смеет так говорить?» — пульсирует в висках яростными ритмами.
Но тело… Тело продолжает тупить. Сижу с перекошенным лицом и дышу так тяжело, будто только-только из-подо льда выгребла.
Фильфиневич же неприступен как скала. Безоговорочный. Бескомпромиссный. И эта его непоколебимость сильнее всего выводит из себя.
Но…
У меня много задач, которые возможно решить лишь с его помощью.
А потому моя гордость совершает саморасправу, прыгая в ту адову пропасть, которая вечно передо мной, стоит Люциферу только ворваться в мою жизнь. Осмыслить это не успеваю. Просто ощущаю, как пустеет за грудиной, освобождая место под тошнотворное чувство зависимости.
Петр Алексеевич, в отличие от меня, пытается возражать, но голос его срывается, и вместо слов получается жалкий хрип:
— Вы не можете просто взять и…
— Можем, — отрезает Дима. — И сделаем. Назови цифру. Иначе получишь только кучу геморроя. Погоны уже на подъезде.
Босс сглатывает, бросая короткий взгляд на Розу Львовну. Та беспомощно пожимает плечами, всем видом демонстрируя, что не собирается из-за кого бы то ни было лезть на амбразуру.
— Пять миллионов, — выдавливает Петр Алексеевич, явно пытаясь назвать цифру, которая кажется нереальной.
Я смотрю на них… На босса… На Диму… Внутри все рвется на куски.
Быть товаром отвратительно. Крайне непросто с этим мириться.
— По рукам, — выплевывает Фильфиневич, отбрасывая Петра Алексеевича как мусор.
Последнему везет — позади него оказывается кресло.
А вот я задумываюсь: будет ли удача благосклонна, когда ненужной окажусь я?
Полиция действительно приезжает. С мигалками, шумом и тем всепоглощающим давлением, которое всегда сопровождает людей в форме. Но учитывая, что договор состоялся до их вмешательства, все разрешается на удивление мирно — Петр Алексеевич получает официальное предупреждение. Проще говоря, его берут на крючок.
Большую часть вопросов разруливает Прокурор. Шатохин остается ждать его на месте.
А мы с Фильфиневичем покидаем здание клуба.
Воздух снаружи кажется маслянистым и вязким, как та самая удушающая гарь.
Я делаю шаг, второй…
— Куда теперь? — выдыхаю я, пытаясь совладать с треклятым чувством дежавю, которое скользит по спине липким холодком.
— Домой, — рубит Дима и, не оборачиваясь, шагает к машине.
