кладу трубку. Мысль работает, выстраивая новую конфигурацию. Пусть у неё будет это чувство — ложное, но такое сладкое — что её ценят. Что её идеи находят отклик. Что она особенная. Пусть погрузится в эту игру с головой. Чем выше она взлетит на этих крыльях, тем больнее будет падение, когда она поймёт, кто на самом деле держит ниточки.
Но другая мысль, тёмная и неудобная, пробивается сквозь расчёт. А что, если она и правда особенная? Не как женщина. Как специалист. Если Дениз, с её болезненной проницательностью, не ошиблась? Что если её «идеальный день» — не детский лепет, а та самая щель в броне усталого глянца, которую я сам ищу для перезагрузки бренда?
Я с силой трясу головой, отгоняя эту слабость. Нет. Это всё осложняет. Мне нужно от неё не профессиональное признание. Мне нужно… Мне нужно сломать эту стену. Доказать, что за всей этой дерзостью и умом скрывается та же девчонка, которая сбежала от меня на рассвете. Всё остальное — помеха.
Я открываю ящик стола, где лежит брелок. Беру его в руки. Холодный металл самолётика кажется теперь не трофеем, а символом её мнимой свободы. Она летит. Пока. Но я уже приготовил воздушную яму.
Мой внутренний конфликт обостряется с каждой минутой. Я раздражён её успехом. Восхищён её хваткой. Разъярён её независимостью. И одержим желанием снова её видеть. Не на экране в отчёте. Вживую. Чтобы снова почувствовать тот запах, который пробился сквозь стерильный воздух «Башни». Чтобы увидеть, не дрогнут ли её глаза сейчас, когда за её спиной стоит вся мощь «Demir Group», поданная ей на блюдечке с моей же руки.
Я смотрю на календарь. До моего визита ещё три недели. Три недели, в течение которых она будет чувствовать себя важной и комфортной. Три недели, в течение которых я буду получать отчёты и ждать.
Я кладу брелок обратно. Игра усложнилась. Но от этого азарт только растёт. Теперь на кону не просто удовлетворение мужского тщеславия. На кону — проверка. Кто она? Талантливый стратег, которого заметила даже Дениз? Или просто удачливая авантюристка, попавшая в струю?
Я намерен это выяснить. Лично. А пока… пусть наслаждается солнцем и иллюзией свободы. Чем ярче свет, тем чётче видна тень. И я эту тень отбрасываю. Прямо на неё.
Глава 17. Катя
День похож на взбесившийся калейдоскоп. Папки из архивов «Demir Palace» в моих руках пахнут старыми чертежами и пылью, а в голове роем носятся идеи для Дениз. Мы придумываем не просто квест, а целую легенду — историю пропавшей невесты старого торговца шелком, спрятавшей своё приданое где-то в лабиринтах Калеичи. Нужно увязать всё: загадки, точки на карте, отрывки из писем, местные легенды. Я бегаю между библиотекой, офисом Дениз и своей комнатой, чувствуя себя не стажёром, а соавтором, со-творцом чего-то живого и настоящего. Эта работа — мой щит, мой панцирь и моя отдушина. Она выжигает всё лишнее, оставляя только чистый азарт.
Я опаздываю. Дениз ждёт у себя с новыми картами, а я всё ещё в главном корпусе. Сжимаю папки и бросаюсь к служебным лифтам. Здесь, в этой части отеля, пахнет дорогими коврами, тишиной и властью. Лифты здесь отдельные, тихие, как сама роскошь.
Нажимаю кнопку. Мысли скачут: «Нужно проверить расписание ночных сторожей в старом квартале, договориться с владельцем той самой кофейни, перевести ещё один отрывок…»
Двери лифта разъезжаются с беззвучным шипением.
И время останавливается.
Всё — звуки, запахи, бег мыслей — стихает, обрывается, как обрезанная нить.
Он стоит в лифте. Один. Вернее, почти один — чуть позади замер, как тень, мужчина в очках с портфелем. Но я его не вижу. Я вижу только его.
Он в лёгком бежевом пиджаке, накинутом на плечи, под ним — простая темная футболка. На нем нет галстука, воротник расстегнут. Он выглядит… не так. Не как в «Башне». Не как в новогоднем полумраке. Он выглядит как дома. Расслабленно-властно. Он только что вышел из лифта пентхауса, и в его позе читается абсолютная, врожденная принадлежность этому месту. Это его территория. Буквально.
Наши взгляды сталкиваются. Физически. Я чувствую удар в солнечное сплетение. Воздух вырывается из легких.
Это он. Без тени сомнения. Те же черты, но загорелые, отточенные солнцем и… удовлетворением. Он не удивлён. Ни капли. В его глазах — ледяное, хищное узнавание. И торжество. Глубокое, безмолвное торжество охотника, который не просто выследил добычу, а загнал её в заранее приготовленную, позолоченную клетку. Он смотрит на меня, и в этом взгляде — вся та ночь, тот хват на запястье, все унизительные недели страха. И теперь — вот он. Здесь. И он знает.
Я замираю. Веки отказываются моргать. Сердце не бьется — оно замерло комом льда где-то в горле. Папки кажутся невыносимо тяжелыми.
Он медленно, намеренно медленно, переводит взгляд с моего лица на мой бейдж. Надпись «STAJYER / TRAINEE — E. SOKOLSKAYA» кажется сейчас кричаще яркой, позорным клеймом.
Он поворачивает голову на пол-оборота к человеку в очкам. Голос низкий, спокойный, деловитый. И абсолютно чужой. Он говорит по-турецки.
Мой мозг, перегруженный неделями зубрёжки, со скрипом, как старый механизм, переводит обрывки. Не всё. Но ключевое — схватывает. Меня ударяет током.
«…bu stajyer hakkında…» (об этой стажёрке)…
«…raporlara girmeyen…» (что не вошло в отчёты)…
«Her şeyi. Bul.» (Всё. Найди.)
Her şeyi. Bul.
Всё. Найди.
Эти два слова врезаются в сознание с чудовищной ясностью. Это не случайность. Это не «ой, кто это». Он даёт распоряжение узнать обо мне всё. Он меня вычислил. Он знает, кто я. И он здесь. Не в Москве. Здесь, в Анталье. В его отеле. И это… это было спланировано.
Тот новогодний ужас, но теперь в тысячу раз сильнее, обволакивает меня с головы до ног. Он не просто нашел меня. Он загнал сюда. Мой конкурс, моя победа, моя стажировка… Это не удача. Это ловушка. И я, как дура, радостная дура, сама в неё вбежала, ослеплённая солнцем и надеждой.
Я не могу стоять. Не могу дышать рядом с ним. Инстинкт кричит одно: БЕГИ.
Я делаю резкий, неловкий шаг назад, спотыкаясь о собственную ногу. Папки съезжают, одна падает на мраморный пол с глухим шлепком. Я не нагибаюсь. Не могу. Я отрываю взгляд от его лица, от этой маски холодного торжества, и разворачиваюсь.
Я не бегу. Ноги тяжелые, как из свинца. Но я иду. Быстро, не зная куда, лишь бы подальше от этого лифта, от этого
