Нелюбимая. Второй не стану - Ванесса Рай

По спине пробежал ледяной озноб. Гнев поднялся из самого нутра и сжал мое горло. Она не имеет права смотреть на мое счастье, на мое платье, даже на это дурацкое пятно.

Я резко встала из-за стола. Нужно вытолкнуть Крылову за дверь. Выбросить и забыть навсегда. Но мне помешали…

— Сонь… — тихо сказал папа.

Я обернулась. Его лицо было бледным, на лбу выступили капельки пота. Он смотрел на меня умоляюще.

— Пап… — начала я дрогнувшим голосом. — Это ты позвал ее?

— Нет, она сама. Узнала, что ты выходишь замуж, и пришла поздравить. Дай ей шанс, дочка. — Какой шанс? — прошипела я, забыв про гостей, про платье, про всё. — Ей всю жизнь было плевать на меня!

— Соня, пойми, — он понизил голос до шепота. Не хотел, чтобы остальные гости слышали наш разговор. — Она не та, что раньше. Она изменилась… Пожалела о том, что сделала.

— А я что, должна была ждать, пока она созреет? — сорвалась я.

— Я не оправдываю её. Никогда не оправдывал… Ты имеешь полное право выгнать ее. Но она пришла с миром. Дай ей просто пожелать тебе счастья, подарить подарок. И всё… После этого она уйдет.

Он замолчал, давая мне время подумать. Я смотрела на отца, на его морщины у глаз, на его уставшее, встревоженное лицо… И задумалась. Он просил за эту женщину, хотя ему и нелегко было это делать. А там, у дверей, всё так же неподвижно стояла Полина Крылова. В ее взгляде была какая-то отчаянная решимость. Готовность быть отвергнутой…

Глава 24

Сердце бешено колотилось. Я шла вперед, и каждый мой шаг отдавался в висках глухим стуком. Я остановилась перед ней. Дышать было нечем…

Несколько минут мы, молча, смотрели друг на друга, и между нами проносились все те годы, которые мы не виделись — мои первые шаги, выпускной, слезы от первой любви, которые утирала не она.

— Сонечка, — выдохнула Крылова. — Поздравляю тебя. Ты… ты такая красивая. Она протянула мне подарок: — Я не смею просить прощения. Я знаю, что не имею на это права. Ты меня никогда не простишь… и никто бы не простил. Я пришла только взглянуть на тебя. И отдать. Это… это твоё.

Я, молча, взяла коробку. — Открой, — прошептала она. — Пожалуйста, открой.

Я резко открыла коробку… Внутри лежала кукла. — Я купила её, когда носила тебя под сердцем, но так и не отдала, — голос Крыловой хрипел от волнения. — Ты выросла без меня, и я очень жалею об этом. Если бы я могла всё поменять… Если бы я только могла. Но я не могу. Соня, я просто хочу, чтобы у тебя было счастье. То, которого я не смогла дать.

Во рту у меня пересохло. Гнев, острый и колкий, подступал комом к горлу. — Ты опоздала, — воскликнула я. — Мне уже двадцать четыре, и твои сожаления мне не нужны.

Любовница моего отца смотрела на меня, и по её лицу текли слезы. Они просто текли, словно смывая все слова, которые она могла бы сказать.

— Ты знаешь, я каждый день… каждый день думала о тебе, — прошептала она, и в ее глазах читалась такая бездонная мука, что мне стало физически плохо. — Я не прошу у тебя прощения. Я не имею права. Я просто хотела… пожелать тебе счастья. Настоящего, большого. Чтобы ты прожила со своим мужем всю жизнь, чтобы вы любили друг друга всегда. Деток тебе желаю…

В этот момент к нам подошла Анна Васильевна: — Сонечка, дорогая, всё хорошо? — мягко спросила она, скользнув взглядом по заплаканному лицу незнакомки. Затем повернулась к нежеланной гостье: — Простите, а вы кто? Родственница? Не стойте тут, проходите за стол. Свадьба же!

— Нет… нет, спасибо, — испуганно пробормотала она. — Я уже ухожу.

Она посмотрела на меня последним, прощальным взглядом, в котором было всё — любовь, отчаяние, сожаление. — Будь счастлива, дочка. Прости меня за всё.

Она развернулась и почти побежала к выходу, сутулясь, словно стараясь стать еще меньше и незаметнее. А я осталась стоять с коробкой в руках, в своем испачканном белоснежном платье.

Я не стала её останавливать, потому что знала, что никогда не смогу простить. Лучше не видеть её, не слышать. Забыть.

— Мать? Соня, это твоя мать? — пораженно спросила свекровь.

Она не сводила глаз с удаляющейся, сгорбленной фигуры женщины, которая меня родила, и в её глазах появилось сочувствие. Она резко повернулась ко мне, молча, обняла за плечи, прижала к себе. — Сонечка… Дорогая…

Эта сцена привлекла всеобщее внимание. Я чувствовала на себе десятки любопытных взглядов. Гостей распирало любопытство… Некоторые из них, прикрываясь бокалами, шептались, украдкой кивая в мою сторону. Другие, под предлогом сходить в дамскую комнату, нарочито медленно проходили мимо, стараясь услышать, о чем мы говорим с Анной Васильевной. До меня доносились фразы:

«…Кто эта женщина?..»

«Боже мой, они с Соней, как две капли воды…»

Анна Васильевна, оглянувшись на гостей, выпрямилась. Её взгляд, скользнув по самым разговорчивым гостям, заставил их замолчать и отвести глаза. Она взяла меня под руку и громко, чтобы слышали все в радиусе нескольких метров, сказала: — Пойдем, Сонечка, поправим макияж. Ты же хочешь и на фотографиях быть красавицей?

Я кивнула, и свекровь повела меня в дамскую комнату. — Только не говорим там про мать. Не надо никому про это знать… Потом я приеду к вам в гости, и мы поговорим.

Я шла, сжимая в руках коробку с куклой. Как маленькая девочка в день рождения… И пока мы шли, я понимала, что забыть не получится. Ничего и никогда. Со временем я, возможно, смогу отпустить обиды, но забыть обо всем у меня не получится.

Глава 25

Через несколько месяцев

Спустившись по трапу, я с удовольствием вдохнула свежий воздух. В нём уже чувствовалась осень, но не тоскливая и промозглая, а мягкая, бархатная.

Москва встречала нас вечерним сиянием. Небо ещё хранило последние отблески заката — бледно-розовые и почти призрачные, — но город уже жил в ночном ритме. Витрины магазинов переливались, машины ехали сплошным потоком, а вдали были видны огни Останкинской башни.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу и наблюдала за родным городом. Как же я по нему соскучилась… По этому шуму, по вечной суете, по этому бешеному ритму жизни, по вечно спешащим людям с уставшими лицами.

Мы ехали через центр. В свете фонарей листва на бульварах казалась золотой, а лужи после дождя