Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

— Руки убери. Сейчас всё испачкаешь своим адреналином.

— А если ничего не получится? — спросила я его шёпотом, впервые за весь период подготовки позволив себе вслух произнести эту мысль.

— Тогда не получится, — пожал плечами он. — Мир не рухнет. Но знаешь, что я видел за тридцать лет? — Он повернулся ко мне. — Проваленный показ можно пережить. Непроведённый — никогда. Так что иди и проваливайся с достоинством, если уж тебе так неймётся.

Я хмыкнула.

В этот момент за моей спиной раздался знакомый голос:

— О, у нас тут клуб анонимных пессимистов?

Гордеев. В тёмном костюме, белая рубашка без галстука, рукава закатаны. Никакого свитера. Он выглядел менее хищным и более… опасным. Взрослый мужчина, который знает, что делает.

— Проверка позиций, — сказал он, окидывая взглядом стойки. — Где наша волчица?

— Тут, — ответила я. — И сейчас блеванёт от страха.

Он подошёл так близко, что я почувствовала его дыхание.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Сейчас будет много людей. Шум, вспышки, сплетни. Они все придут смотреть, как ты споткнёшься. Ты должна выйти и дать им зрелище. Но не то, которое они ждут.

— Они ждут провала, — сказала я.

— А ты дашь им взлёт, — ответил он. — И ещё. Не пытайся нравиться. Ты тут не за этим.

— А за чем? — спросила я.

Он улыбнулся краем губ:

— За властью.

Эти слова ударили в грудь сильнее, чем любой комплимент.

— Начинаем саундчек! — заорал звукорежиссёр. — Где чёртова Громова? Нам нужно пройти реплику её выступления!

Я шагнула к сцене, но вдруг почувствовала лёгкое дёргание за руку.

Тая. В тёмных джинсах, чёрной толстовке, будто хотела слиться со стеной. Глаза серьёзные, взрослые.

— Мам, — сказала она. — У меня есть ещё одна новость. Нехорошая.

Я похолодела:

— Валяй.

— Папа пригласил на свой показ… — она запнулась, — бабушку и дедушку из Твери. Они уже в Москве. И… они думают, что идут посмотреть на твою коллекцию. Он им не сказал, что это его мероприятие.

— Что?.. — у меня перехватило дыхание. — То есть он…

— Он хочет, чтобы они пришли туда, а не к тебе, — спокойно закончила Тая. — И чтобы потом мог говорить: «Даже твои родители меня поддерживают».

Больно было физически. Как от удара под дых.

— Где они? — выдавила я.

— Я скинула им адрес сюда, — сказала она. — С другого номера. Они уже в такси. Будут у входа за двадцать минут до начала. Я встречу их. И приведу сюда. Хочешь?

Я смотрела на неё. На свою двенадцатилетнюю дочь, которая сейчас решала мои взрослые войны так, как я сама не решилась бы.

— Хочу, — сказала я. — Очень.

— Тогда работай, — кивнула она. — Остальное — на мне.

Она исчезла в дверях служебного выхода — маленькая чёрная молния.

Гордеев всё это время молча стоял в стороне, слушая.

— Ваша дочь лучше половины ваших коллег, — сказал он.

— Лучше меня, — ответила я. — Уже.

— Не скромничайте, — бросил он. — Ей от кого-то же это передалось.

5. Презентация: три минуты, которые решили всё

Сцена была освещена так, как я всегда мечтала: узкий световой коридор, уходящий в темноту. Инвесторы — в полукруге, чуть выше, как жюри на экзамене. Камеры, телефоны, записные книжки.

Я стояла сбоку, за кулисой, и пыталась дышать.

— Дышите животом, — шепнул за спиной голос Лены. — Как на йоге. Вдох — на четыре, выдох — на восемь. Не рожали бы вы двоих, я бы сейчас переживала.

— Мне легче не стало, — прошептала я.

— Должно, — пожала плечами она. — Ладно, ты сможешь. У тебя вон ребёнок сейчас бабушку с дедушкой от отбора к Андрею отвоёвывает, а ты тут боишься тридцать мужиков в костюмах.

Это почему-то сработало.

— Дамы и господа, — голос ведущей был чётким, уверенным. — Мы рады представить вам новый российский бренд, который уже до показа вызвал ажиотаж в индустрии. «Свобода». Креативный директор — Снежана Громова.

Аплодисменты. Тёплые? Вежливые? Я не успела понять.

Я вышла.

Свет ударил в глаза. На секунду всё вокруг превратилось в белое пятно. Я чувствовала только холод сцены под каблуками и вкус собственной крови во рту — я прикусила язык, даже этого не заметив.

Люди. Лица. Они расплывались, но я отчётливо увидела несколько:

Андреев главный инвестор, который ещё вчера встречался с ним в Париже.

Главный редактор модного журнала — моя бывшая «почти-подруга», которая перестала звонить после свадьбы.

И… родители. Мои. Мама с отцом сидели в последнем ряду, зачем-то прижав к груди сумки, как щиты. Между ними — Тая. Она подмигнула мне.

Я вздохнула.

— Добрый вечер, — сказала я. Голос звучал неожиданно ровно. — Меня зовут Снежана Громова. Десять лет назад мне говорили, что я — будущее российской моды. Потом я вышла замуж. И будущее перенесли.

Несколько людей тихо хмыкнули. Кто-то перестал листать телефон.

— Все эти годы я шила платья для чужих жён и подбирала галстуки чужим мужьям, — продолжила я. — Это было удобно всем, кроме меня. — Я на секунду замолчала. — В какой-то момент я проснулась, поняла, что мне тридцать два, и я — мебель. Хорошая, дорогая, но всё равно мебель. И мне стало страшно. А потом я решила, что страх — плохой интерьерщик. И вышла из дома.

Несколько улыбок. В первом ряду кто-то наклонился вперёд.

— «Свобода» — это не только название бренда, — сказала я. — Это то, что я хотела дать себе. И тем женщинам, которые жили как я: для кого-то, вместо себя, вместо жизни. Это одежда для тех, кто однажды просыпается и понимает: «Я больше так не хочу». — Я перевела дух. — У нас нет громкой фамилии в названии. У нас есть одна идея: вы имеете право быть собой. Даже если это кому-то очень не нравится.

Я отчётливо почувствовала, как одно из лиц в зале напряглось — бывший деловой партнёр Андрея. Его губы сжались в тонкую линию.

— Сегодня мы покажем вам первую капсульную коллекцию «Свободы», — закончила я. — Это десять историй. Десять женщин. Десять состояний. Возможно, вы узнаете в них себя. Если да — значит, я всё сделала правильно.

Я поклонилась и ушла со сцены. Ноги дрожали так, что я чуть не споткнулась.

За кулисами меня перехватил Гордеев. Схватил за локоть, развернул к себе.

— Выдохнули? — спросил он.

— Нет, — честно сказала я. — Я вообще сейчас не дышу.

— Тогда подышите позже, — сказал он. — Сейчас — смотри.

Музыка ударила в зал — вязкий бас с лёгким, почти незаметным женским вокалом, растянутым по нотам, как шёлк по косой. Свет стянулся в