кухне – мне доверяют только чистку овощей, – представляю, как втыкаю в нее нож, и меня ненадолго отпускает.
Сара до дрожи неразговорчива. Время от времени она сидит, уставившись в стену. Но сегодня в ее глазах я замечаю какое-то… понимание.
– Мне очень жаль, Флоренс, – говорит вдруг она, разрезая тишину. Я не уверена, что вообще знала до этого, как звучит ее голос. – У меня не было возможности сказать это раньше, но мне жаль.
– Мне тоже.
Наши глаза встречаются. Они зеленые – у меня и у нее, но мои глаза теплые и круглые, ее – холодные и миндалевидные. После изгнания бесов в них что-то умерло.
– Твое дитя.
– Я хотела его вернуть, – признает она и кидает очищенную картофелину в ведро.
– Твоего сына?
– Откуда ты знаешь?
– Ты видишь его, да? В пустых углах детской комнаты.
– Всегда.
– Что произошло?
– Сон, – выдыхает она. – Он уснул и не проснулся. Совершенно здоровый младенец. Никто так и не понял, что случилось.
– И вы приехали сюда, чтобы вернуть его?
– Мы ждали его почти три года. Я потеряла счет всем тем разам, когда… когда не получалось. Из меня выходило больше крови, чем из какой-либо женщины.
Она хочет ребенка, но не может его родить. Я могу родить, но не хочу. Жизнь чертовски несправедлива. Если бы я могла, я отдала бы ей свою матку, чтобы она осчастливила хоть кого-нибудь.
– Это случилось опять.
– Это?
– Выкидыш. После обряда очищения. Но мы не стали говорить Йенсу.
– Ты ведь понимала, что это не сработает?
– Но я хотела, чтобы это сработало.
И я кожей чувствую, как сильно, как смертельно она этого желала. Так же, как когда-то я желала вернуть Сида, пусть даже ценой собственной жизни.
Нож слетает с картофелины, и на ее пальце появляется длинная красная полоса. Кровь капает на пол, но она не морщится, не испускает ни звука. Я вскакиваю и достаю бутылку со спиртом. Промываю ее рану, обрабатываю – неумело, неуклюже, но как могу.
– Нил этого не заслужил, – говорит она.
– Ты тоже.
– Каково теперь там?
– Там?
– Не здесь.
– Внешний мир? Я не была там целую вечность. Но думаю, он такой же. Там все проще и одновременно сложнее.
– Но ты хочешь вернуться?
– Хочу. А ты?
Она долго не отвечает.
– Я хотела ребенка. Мы оба хотели. Но что, если нам не суждено? Ни в каком мире. Я устала пытаться, устала жить в вечном страхе и надеждах. Я хочу просто жить.
– Понимаю.
– Что ты будешь делать дальше?
– Если бы я только знала.
– Как бы там ни было… – она придвигается ближе, накрывает мою ладонь своей, – если ты захочешь избавиться от него, мы на твоей стороне и готовы помочь.
Мы провели бок о бок почти полгода и ничего друг о друге не знаем, но я ей верю. Мы потеряли остатки надежды в этом месте. Мы так непохожи, но, смотря на нее, я вижу свое отражение. У меня есть союзник.
3
Пропасть, она существует. Между мной и Молли растет пропасть. Она ширится с каждым днем, и вот я уже не способна до нее докричаться. И пусть она ухаживает и присматривает за мной – порой я притворяюсь слабее, чем есть, чтобы получить ее внимание, – ее не бывает в доме с фиолетовой крышей. Ее душа в доме Доктора или у кровати в молитве перед крестом. Она говорит, что молится, в том числе за меня. Я не хочу, чтобы она молилась, я хочу, чтобы она жила.
– Ты позвала ее? – спрашивает Роберт.
– Да.
Но к ужину Молли не спускается. В спальне тоже пусто, лишь на кровати лежит Библия. Молли никогда бы не оставила ее тут, она отвела ей особое место на прикроватном столике.
Я стучу в дверь ванной.
– Ты как? Все нормально? Если у тебя начались месячные, я могу принести…
– Уходи!
– Что случилось?
Тишина.
– Прошу, открой, и мы что-нибудь придумаем. Я не буду ругаться. Мэри…
Дверь открывается и передо мной предстает картина, достойная самых страшных кошмаров. На полу за Молли растянулся кровавый след. Я подбегаю к ней, склоняюсь. Дышит. Но откуда кровь? Откуда столько крови?
– Это менструация, да? Это она?
Она заходится слезами. Внутри у меня леденеет, и сердце падает в желудок. Ее юбка в районе паха в крови. Под ней тоже лужа крови. Соберись, Вёрстайл, она знает меньше твоего и напугана гораздо больше.
Я беру ее лицо в похолодевшие ладони.
– Это… я не знаю, что это… – всхлипывает она.
– Как долго это длится?
– Сегодня утром очень сильно болел живот. Это же просто месячные? Как ты и говорила? Почему в этот раз так много крови. Почему, Флоренс? Я умру?
– Успокойся, – я целую ее в лоб, – все будет хорошо. Ты не умираешь. Я помогу тебе. Мы справимся.
Она вздрагивает, когда в проходе появляется Роберт.
– Беги за Хелен!
Он не слышит. Я бросаю на него взгляд, способный пронзить насквозь.
– Быстрее! Ничего не говори Йенсу, только Хелен.
Его торопливые шаги сбегают по лестнице. Дверь захлопывается.
– Это просто кровь. Слышишь? С тобой все будет хорошо. Все будет хорошо. – Я целую ее в висок. Я должна что-то сделать. Но что? Однажды я уже видела такое. Это случилось в зале суда у женщины, чьего мужа посадили на двадцать восемь лет. Но она была взрослой и беременной. Моя тринадцатилетняя сестра не может быть беременна. – Я посмотрю, ладно?
Она кивает, и слезы катятся по щекам. Я поднимаю ее юбку, стараясь сохранять непроницаемое лицо, но меня начинает трясти – внутренние стороны бедер покрыты кровью со сгустками.
– Говори со мной. Отвечай мне, пока Хелен не придет и не поможет нам, хорошо?
Она скулит. Мороз по коже. Все мои слова не имеют смысла.
– Помнишь, отец Кеннел рассказывал о Деве Марии, о том, как она родила Христа?
– Да.
– Она родила Христа от непорочного зачатия. Это ты тоже знаешь… Но в жизни так не бывает, понимаешь? Мы говорили с тобой об этом. Женщина может родить ребенка только от мужчины.
– Это ребенок? Все это?
– Успокойся. Прошу. Я тебя люблю. Я тебя ни в чем не обвиняю. Никогда не обвиню. Мне нужно понять.
Она скручивается калачиком и беззвучно молится. Я прижимаю ее к себе и укачиваю, пока не приходит Хелен.
– Что мне делать?
– Ничего, – отвечает она, усаживаясь на колени возле Молли. – Выйди!
– Я не оставлю ее!
– Ты не в себе и передаешь это состояние сестре. Выйди!
Я не подчиняюсь.
– Роберт, прошу…
Он хватает меня и выволакивает из
