все равно ее найдем, но будет лучше, если ты окажешь содействие. Я отыщу ее и верну домой. Мы не причиним ей вреда.
– Домой?
Его глаза становятся почти черными, а голос – высоким, заискивающим. Он никогда не был таким. Никогда. Я ушла, как он и сказал. На запад, как он и сказал. Он говорил, что у нас будет время до обеда, но нас нашли раньше, никто не стал бы искать так рано, никто не знал бы, где искать, если бы… Глаза начинает печь от ужасного осознания. Может, Молли и ребенок, но не дура. После того, что с ней сделал Доктор, она стала внимательнее, осмотрительнее, проницательнее. Она увидела в нем то, чего не смогла я, и сбежала, не послушала меня и сбежала. Но куда? Где она теперь? В лесу?
– Она всего лишь дитя, и она погибнет там в одиночку. Ты знаешь это, Флоренс. Скажи мне, – шепчет он, – только я могу вам помочь.
– Ты же обещал… ты же… Так вот каково твое истинное лицо, Кеннел?
Он теряется, но будто не по-настоящему. Я не понимаю, кто этот человек.
– Несмотря на все, что ты сделала, я пытаюсь помочь, но для этого мне нужна и твоя помощь.
– Что ты такое? Неужели те слова ничего не значили?
– Значит, не хочешь помогать?
– Кому именно? Тебе или вам с Доктором?
Его рот растягивается в улыбке, опасной и насмешливой.
– Кажется, я в чем-то недооценил тебя, Флоренс Вёрстайл, – уже своим голосом говорит он и выпрямляется, отряхиваясь от пыли. – Мы и без тебя ее отыщем. Это лишь вопрос времени. Но на улице холодно, а в лесу много хищников, если она прячется там, а, скорее всего, так и есть, то велика вероятность, что мы найдем ее мертвой. Ее смерть будет на твоих руках, не на наших…
– На ваших – это…
– На моих, моего старейшины и общины.
Комната начинает кружиться, стены – биться в такт моему сердцу.
– Твой… старейшина?
– Которому я был верен последние шесть лет и буду, пока не окажусь под толщей земли за церковью Святого Евстафия. А на что ты рассчитывала? Думала, заявишься в чужой монастырь со своим уставом и все тут же кинутся к твоим ногам, рискуя жизнями? Ты неисправима, Вёрстайл. – Он склоняется надо мной и шепчет: – Хотя та ночь была фееричной, отрицать не буду. Кто бы мог подумать, что за таким холодным фасадом столько огня?
Он наклоняется еще ниже, чтобы накрыть мои губы своими. Я подпускаю его и кусаю за губу – вкус крови во рту. Дергаюсь в попытке ударить его, но он отскакивает, трогает прикушенную губу и смотрит на кровь, оставшуюся на пальцах. Это вызывает у него улыбку. Он достает из кармана платок с вышивкой Молли и вытирает рот.
– Зачем ты разыграл этот спектакль? Король, ферзь…
– Мне нравилось с тобой забавляться. Эта игра в повстанцев и мятежников – в этом есть что-то занимательное. Йенс знает, я люблю заводить зверушек, и он так добр, что позволяет мне потакать моей маленькой слабости. Но со временем все стало слишком сложно. Ты красива настолько же, насколько больна. Твои вечные стенания, самокопания и сомнения. Сид Арго, Патрик, Сид Арго, Патрик… Если бы ты знала, Флоренс Вёрстайл, как ты мне надоела.
Я сглатываю комок в горле.
– Зачем тебе все это? Корк и…
– Власть, Флоренс. Я жажду власти. В том мире – в твоем мире – я был никем, одним из тысячи священников, выслушивающих грязь таких же грешников, как ты. Я был никем, и меня вышвырнули. Но больше такого не повторится. Этот город у меня в руках. У меня и Йенса. И мы знаем все о тебе.
– Зачем я вам?
Он усмехается и прячет окровавленный платок.
– Да не нужна ты нам, господи! Можешь ты хоть на секунду предположить, что мир не крутится вокруг тебя? Нам нужна была чистая девушка, которая исполнила бы роль матери нового мессии. И мы нашли ее. Мэри соответствовала всем требованиям, но, когда Джейн слегла, мы поняли, что ты вернешься за сестрой. Мэри скучала по тебе, хоть и отрицала это. Мы решили действовать на опережение, поэтому я и вызвал тебя. Доктор надеялся, что ты впишешься и смиришься. Я говорил ему, что этого не будет – не с такими, как ты, – но ты ему нравилась. К тому же нам не помешала бы молодая кровь. Я завоевал твое доверие, кидал жалкие подачки, снова и снова доказывая ему, что ты не будешь верна нам – ты проваливала все испытания. Одно за другим. Раз за разом.
– Испытания?
– Ты поддалась мне в тот миг, когда пришла за письмами Патрика. Они помогли мне многое понять о тебе. О твоей непокорности и стремлении к самопожертвованию. Ты рыскала в доме Йенса, стремилась раскрыть его секреты. Ты попирала церковь и Бога. Вышла за мужчину, которого отвернула от общины, а после вынудила священника нарушить святой обет.
– Ты не слишком сопротивлялся.
– Флоренс, ты вела свою игру, а я – свою. Ты не можешь на меня злиться только потому, что я выиграл.
Перед глазами встают воспоминания о дровах в его камине.
– Та ночь тоже была испытанием? И ничего не значила?
На миг я вижу его таким, каким знала до этого дня.
– Та ночь была исключительно моей прихотью.
– Все, что ты говорил о детстве, неправда?
– Конечно, нет. Бедный сиротка, который приходит к Богу через боль и страдания, чтобы получить немного любви, – так банально и обыденно. Но вы, женщины, жалостливые создания. Видишь ли, Флоренс, я плохой священник и дрянной человек, но я мужчина, а ты… Твой инфантильный бунт и неповиновение поистине очаровательны. И мне очень хотелось тебя попробовать, прежде чем окончательно покончить с тобой. У меня есть привилегии, помнишь?
– Что с Питером?
– Не переживай. Пуля не задела жизненно важные органы. Хелен подлатала его.
– Вы не убьете его?
– Убьем, но не так. Он был полезным членом общины, но он глуп и сам подписал себе приговор.
– Что вы с ним сделаете?
– То же, что и с тобой. Ты ведь понимаешь, что мы не оставим все как есть. Мы могли убить вас в лесу, но не стали лишать общину важного урока: подобная безрассудность и самодеятельность наказуемы. И так будет с каждым, кто предаст нас.
– Я не верю. Не верю тебе. – На глаза наворачиваются слезы.
Он выдыхает.
– Значит, я все-таки перестарался. Но что поделать? Я предан общине и старейшине. Я не собирался бросать все, что у меня есть,
