рецепторов как филе миньон. Этого хватит, чтобы только разжечь аппетит. Мог бы съесть весь запас консервов, я чертовски голоден. Но это было бы глупо, и я еще не настолько в бреду, чтобы до этого дойти. Сон поможет, а утром мы разберемся с остальными проблемами.
Я встаю и смотрю на маленькую кровать.
— Нам придется делить ее. Никто из нас не сможет спать на холодном полу. — Я почти уверен, что сказал очевидное, но мои мысли чертовски медленные.
— Если ты ляжешь на здоровый бок, спиной к стене, мы должны поместиться, как большая ложка с маленькой ложкой.2
Мне нравится как это звучит больше, чем должно. Возможно, это от истощения. Уверяю себя, что прижаться к теплому телу на мягкой кровати звучало бы потрясающе, с кем бы я ни был.
Снимаю ботинки и откидываю одеяло, затем осторожно ложусь на матрас. Не хочу разорвать швы и снова проходить через эту пытку.
— Залезай.
Шай наливает немного воды из ведра со снегом, и мы каждый делаем еще один глоток. Никто из нас не ходил в туалет с тех пор, как мы были в ангаре аэропорта. Полагаю, мы оба слишком обезвожены, чтобы в мочевом пузыре что-то было. Она добавляет несколько крупных веток в огонь, затем снимает ботинки и ложится рядом со мной. Мягкое тепло ее тела ощущается потрясающе. Впервые за два дня напряжение покидает мои ноющие мышцы.
Я обнимаю ее и осторожно притягиваю к себе, все еще помня о своих швах. Шай напрягается, и у меня возникает ощущение, что она собирается возражать, поэтому останавливаю ее, прежде чем она начнет.
— Мне нужно куда-то положить руку. Теперь перестань ерзать и спи.
— Ладно, но ты должен знать, что ты не совсем в моем вкусе, так что не строй иллюзий.
— Что это значит? — бормочу я, уже наполовину во сне.
— Я предпочитаю больше изгибов и меньше тестостерона.
— Ммм… — размышляю, не веря ей. Я видел, как она реагирует на меня.
— Если не веришь, можешь спросить женщину, с которой я встречаюсь, когда мы вернемся домой.
Встречаюсь? Это привлекает мое внимание. Как мне не пришло в голову, что Шай может быть с кем-то? Видимо, у меня не было времени задумываться о таком. Но теперь, когда задумался, я замечаю, что она не сказала «моя девушка». Возможно, она с кем-то, но только по случаю.
— Ее здесь нет. А я здесь. — Я просто подкалываю ее, но это заставляет меня понять, как бы ни было ошеломляюще, рад, что здесь я. Это я застрял в этой тесной хижине с Шай Байрн, потому что никто другой не должен быть так плотно прижат к ней.
Понимая, что это последний признак бреда, я сдаюсь сну и отпускаю все остальное.
ГЛАВА 14
Я дезориентирована, когда просыпаюсь ночью. Не потому, что не знаю, где нахожусь. Я не понимаю, почему проснулась, когда все еще чертовски устала. Хотя обычно не сплю, когда кто-то обвивается вокруг меня, как полоска на леденце, я слишком измотана, чтобы это было проблемой.
Когда моя сонливость проходит, понимаю, что мне так жарко, что начинаю потеть.
Нет, это не так. Я потею, но не потому, что мне жарко. Ренцо горит. Его тело превратилось в бушующий ад жара.
Я хватаю его вялую руку возле живота, чтобы выбраться из кровати, и замечаю, что она странно липкая. Отодвигаюсь от него и сажусь на край кровати. Лоб Ренцо покрыт каплями пота.
Черт, это плохо.
Внутри далеко не настолько тепло, чтобы ему было так жарко. У него сильный жар. Это, должно быть, из-за раны. Инфекция — самое логичное объяснение.
Я обильно намазала рану антибиотиком, но кто знает, какая гнилостная бактерия могла быть на тех медвежьих когтях, а набор для зашивания ран не был стерильным.
Черт. Ладно. Что мне теперь делать?
Во-первых, огонь. Я знаю, что ему нужно остыть, но мне нужно видеть, поэтому разжигаю огонь и добавляю оставшиеся ветки. Снег полностью растаял, наполняю нашу чашку, выпиваю половину, затем сажусь на кровать и пытаюсь разбудить Ренцо.
— Эй, здоровяк. Мне нужно, чтобы ты проснулся. — Я похлопываю его по щеке и наконец замечаю движение. Его глаза приоткрываются, и он оглядывается, но у меня ощущение, что не совсем в себе.
— Еще нет. Я все еще устал, — бормочет он и снова ложится.
— Нет, нет. Мне нужно, чтобы ты выпил немного воды. — Я помогаю ему приподняться на локте, затем уговариваю выпить. — У тебя жар, Ренцо. Мне нужно, чтобы ты выпил как можно больше, чтобы не стало хуже.
Он кивает и бормочет что-то невнятное. Как только чашка пуста, он снова падает, будто в кому.
Я делаю дрожащий вдох и начинаю вытаскивать его руку из толстовки. Оставляю майку под ней и поднимаю повязку, чтобы осмотреть рану. Она не выглядит ужасно, но определенно красная и опухшая.
И тут мое чертово воображение решает подшутить и шепнуть, что это может быть не инфекция. Это может быть бешенство. Может быть, поэтому медведь не впал в спячку.
Я не уверена, что хуже — мысль о том, что он медленно умирает от инфекции, или возможность того, что мне придется убить его, чтобы защитить себя.
Это не помогает, Шай. Перестань паниковать.
Я наношу еще один слой мази на царапины и заменяю повязку. Затем снимаю с него толстовку и решаю, что снять ее с руки, на которой он лежит, будет слишком сложно. Уменьшение слоев поможет, но ему также не помешает прохладная тряпка. Я вспоминаю, как моя мама делала это, когда у меня была температура в детстве. Наполняю нашу чашку еще раз, затем ищу другое полотенце. Я не хочу использовать окровавленное кухонное полотенце. Нахожу клетчатое полотенце для рук, окунаю его в оставшуюся воду в ведре и кладу ему на лоб, пока быстро иду наполнить ведро снегом для таяния.
Я беспомощно оглядываюсь, чтобы понять, есть ли что-то еще, что могу сделать, но ничего не приходит в голову. Я сделала все, что могла, на данный момент.
В хижине тихо, кроме потрескивания огня, но не могу снова заснуть. Беспокойство грызет меня изнутри, как злые термиты, выгрызающие бревно. Вместо этого сажусь рядом с ним, скрестив ноги, и осторожно протираю влажной тряпкой его лоб и щеки.
— Давай,
