не...
Я посмотрел на Марьяну, она продолжала улыбаться. Положила руку на живот — круглый, огромный, реальный.
— Сядь, — сказала мать. — Я всё объясню.
И объяснила.
Спокойно, деловито, как зачитывают бизнес-план.
ЭКО. Она нашла Марьяну через свои связи, договорилась с клиникой. Мой биологический материал, который я сдавал для наших с Анной попыток, был использован без моего ведома и согласия.
Мать подкупила врачей. Нашла суррогатную мать, которая согласилась стать не просто инкубатором, а «невесткой номер два». Запасным вариантом. Планом Б на случай, если «пустоцвет» окончательно разочарует…
Она рассказывала это как историю успеха. Как кейс из учебника по управлению рисками. В её мире это было не преступлением, а стратегией, предусмотрительностью, материнской мудростью. И по её лицу, по этой гордой улыбке, по тому, как она поглядывала на меня, ожидая реакции, я понял: она ждала аплодисментов. Она искренне верила, что я встану, обниму её и скажу: «Мама, ты гений! Спасибо, что подумала за меня.»
На я слушал и чувствовал, как внутри поднимается что-то чёрное, густое, жидкое, как нефть, на которой построена вся наша семья. Ярость — такая, которая не кричит. Которая молчит и копит давление, пока не взорвёт всё вокруг.
— Ты украла мой материал, — сказал я и мать побледнела. Не от слов. От тона. — Ты подкупила моих врачей, ты нашла женщину и оплодотворила её мной без моего согласия, и сейчас стоишь передо мной и называешь это «наследником»?!
— Дмитрий, в нашем мире другие законы. Чувства — роскошь, которую...
— Замолчи.
Она замолчала, побледнев. Немедленно замолчала по моей команде.
Но что я мог сделать? Ребёнок был реальным. Живым. Через неделю он должен был появиться на свет. Моя кровь, мои гены, моя ДНК, подтверждённая в разных лабораториях, потому что мать, конечно, позаботилась о доказательной базе. Но я всё равно перепроверил всё лично, сам. И моё отцовство подтвердилось.
Я не разговаривал с ней три недели, заставлял себя понять. В нашем мире другие законы, в нашем мире чувства — это роскошь. Нужно думать из выгоды. Так живут Северовы. Так жили всегда. И в меня это заложили с рождения.
Но внутри выл человек, которого я столько лет держал в клетке. Человек, который любил Анну. Который не смотрел на других женщин, потому что Анна затмила собой весь мир. Который каждую ночь прижимался к ней, не потому что хотел обладать, а потому что только рядом с ней чувствовал тепло…
Меня всегда окружали красивые женщины. Они лезли, заигрывали, соблазняли. Я не замечал. Не хотел замечать. Я думал только об Анне. Всегда. Каждую минуту. Наш брак не планировался на любви — я выбрал её как трофей, как украшение, как визитную карточку, чтобы все восхищались.
А потом случилось то, чего я не ожидал и не планировал…
Ледяная глыба внутри меня тронулась. От её слов. От касаний. От тепла её тела, когда она засыпала рядом и не знала, что я не сплю и слушаю, как она дышит, и это был единственный звук, ради которого стоило быть живым.
Я таял. Медленно, мучительно, как тает айсберг, который знает, что растаяв, перестанет существовать. Её чувства были настолько сильными, что пробивали мою броню именно тогда, когда я был слабее всего, по ночам, когда контроль засыпал раньше меня.
И вот в этот хрупкий, невозможный, необъяснимый мир, который мы строили вдвоём из молчания и прикосновений… ворвалась моя мать. С Марьяной, с животом, с наследником. С планом, в котором Анна была ошибкой, а Марьяна — решением.
А потом наступил тот вечер. Благотворительный. Мать привела Марьяну, усадила напротив Анны. И я видел, как они сидят за одним столом, жена и женщина, которую мне подсунули, и понимал: всё летит к чёрту.
Посреди вечера я заметил, что Анне нехорошо. Она побледнела, встала из-за стола и пошла к выходу. Я поднялся следом. Что-то внутри, что-то, что я столько лет заглушал, толкнуло меня за ней.
Я не успел.
У стеклянной двери на террасу меня перехватила Марьяна. Возникла из ниоткуда, как будто караулила момент, когда Анна уйдёт, а я останусь один.
Она схватила меня за руку. Глаза блестели, голос срывался.
— Дмитрий, пожалуйста, послушай меня! Разведись с ней, и я дам тебе больше! Всё, что она не может. Я люблю тебя! Я не могу без тебя жить! У нас ребёнок, Дмитрий… Наш малыш. Признай его, стань моей семьёй!
Она говорила быстро, жадно, глотая слова, как глотают воздух после погружения. И с каждым её словом во мне поднималась волна такой брезгливости, что я с трудом удерживал лицо.
Я отцепил её пальцы от своего рукава — медленно, по одному, как снимают пиявку.
— Послушай меня внимательно, Марьяна, — сказал я тихо, потому что когда я говорю тихо, умные люди начинают бояться. — Ты мне противна. Ты ведёшь себя как подстилка моей матери, которую бросили мне под ноги, чтобы я не испачкал ботинки. Ты не Анна. Ты никогда не будешь Анной. Ты никогда не займёшь её место. Ни в моём доме, ни в моей постели, ни в моей жизни. Ты — выбор моей матери. Не мой. И этот выбор вызывает у меня единственную эмоцию — отвращение.
Она отшатнулась, губы задрожали, глаза наполнились слезами.
Но я ещё не закончил.
— Я уверен, что у нас с Анной будут дети, мои настоящие дети, мои единственные наследники. А то, что ты носишь, это… проект моей матери, не мой. И то, что вы обе со мной сделали, подло. Такое не прощается.
Она разрыдалась. Кинулась ко мне, обхватила руками, прижалась лицом к груди. Бормотала сквозь рыдания: пожалуйста, пожалуйста, я люблю тебя, у нас малыш, я хочу быть семьёй, дай мне шанс.
Я стоял неподвижно. С чужой женщиной на груди, с её слезами на моей рубашке, и единственное, о чём думал: Анна ушла одна. Ей плохо. А я стою здесь, и эта женщина висит на мне, и если кто-то увидит, если Анна увидит, она поймёт это неправильно. Она увидит объятия, а не то, что за ними.
Я оттолкнул Марьяну. Не грубо, а холодно, как отодвигают ненужный предмет со стола.
— Анна для меня всё, ни одна женщина в этом мире не заменит её. Запомни это и передай моей матери.
***
В машине после вечера, когда Анна посмотрела мне в лицо и спросила прямо, ярость, которая копилась
