Той глубиной, которая открывалась, когда думаешь, что достиг дна, но дно оказывается ещё на один слой ниже.
Песня закончилась, тишина вернулась, но она была другой. Не пустой. Наполненной. Как комната, в которой только что побывал кто-то живой.
— Кто это? — спросил я.
— Я не знаю, Дмитрий Сергеевич. Исполнитель анонимный, никакой информации. На фотографии альбома только силуэт девушки в красном платье, лица не видно…
— Найди мне всё, что есть. Всё.
Она искала. Ничего. Анонимный аккаунт. Пять песен. Никаких интервью, никаких данных, никакого следа. Кто-то записал эти песни и выпустил их в мир, как выпускают птицу из клетки, не оставив обратного адреса.
— Это точно искусственный интеллект, — сказала сиделка. — Никакой девушки не существует.
Не существует. Как Анна. Которой тоже больше не существует…
Но я не верил, потому что робот не может петь с такой болью. Робот не знает, что такое осколки, которые ты копишь под подушкой, пока они не прорежут тебя насквозь. Робот не поёт так, будто знает тебя лично, будто сидит рядом в темноте и говорит: я понимаю.
Я просил включать её снова. И снова. И снова. Пять песен. По кругу. Дни и ночи. Слова входили в меня, как вода в сухую землю, и что-то, что я считал навсегда мёртвым, начинало шевелиться.
Не оживать. Нет. Для этого было рано. Но шевелиться…
Как семя, которое лежит в промёрзшей почве и вдруг чувствует, что где-то далеко, над толщей льда и камня, кто-то зажёг огонь.
Когда звучал её голос, я всегда думал об Анне. О том, как она сидела за роялем и играла мелодию, от которой у меня перехватывало в груди. О том, как её пальцы говорили то, что её губы молчали. О том, как она была моей королевой. Моей загадкой. Моим единственным доказательством того, что я способен чувствовать.
«Мне больше не нужно быть твоей твоей куклой. Твоим отражением. Я — не эхо. Я — голос. И этот голос наконец звучит так, как я хочу. Не тише. Не фальшиво. Не для чужих ушей. А только для себя...»
Мир не мой. Мир без неё ничей.
Но голос продолжал звучать, и я продолжал слушать. Потому что это было единственное, что ещё удерживало меня на краю.
Не желание жить. Не долг. Не империя.
Голос незнакомой женщины, которая пела так, будто знала мою боль. И почему-то, вопреки всему, вопреки темноте, вопреки пустоте, вопреки всему, что я натворил, мне от этого становилось чуть легче дышать…
Чуть.
Но для человека, который забыл, как это, «чуть» было похоже на чудо.
ГЛАВА 15
Спустя 6 лет
Анна (Мария)
Есть люди, которые приходят в твою жизнь и делают её лучше.
А есть те, кто приходит и делает её возможной.
Майе пять лет. Она — мой смысл, мой воздух, моё доказательство того, что после самой тёмной ночи бывает такое утро, ради которого стоило не уснуть навсегда. И она пахнет яблочным пирогом.
Не потому что я пеку его каждое воскресенье — хотя да, пеку, мамин рецепт, корица и мёд вместо сахара, а потому что Майя сама пахнет теплом.
От неё пахнет утром, солнцем, тем видом счастья, который не нужно заслуживать. Которое просто есть. Как воздух. Как дыхание. Как то, что должно было быть со мной всегда, но пришло только сейчас, когда я перестала искать.
Она стоит на табуретке у кухонного стола, вся в муке — руки, нос, левая бровь, подол её любимого платья с розовыми сердечками. Волосы — светлые, мягкие, невесомые, как облачко, которое сбежало с неба и решило пожить в нашей квартире.
Глаза — огромные, голубые, с такой глубиной, что иногда мне кажется: она видит больше, чем взрослые. Видит то, что мы давно разучились замечать.
— Мама, тесто меня укусило! — она показывает палец, облепленный мукой и маслом.
— Тесто не кусается, Май.
— Ещё как кусается. Оно живое! Оно хочет стать пирогом, но боится духовки. Я его понимаю, я тоже боюсь, когда там всё раскалённое и гудит.
Ей пять. Она разговаривает с тестом, с шахматными фигурами, с бездомными котами, с дождём за окном. Однажды я застала её на балконе — она сидела, подставив ладони, и шептала: «Спасибо, спасибо, я столько просила!» Я спросила, с кем она говорит. Она посмотрела на меня как на человека, который задал самый глупый вопрос во вселенной.
— С дождём, мама. Он же старается! Летит такой длинный путь, с самого неба, чтобы всех напоить. И цветочки, и деревья, и лужи сделать. Ему же грустно — все от него прячутся, открывают зонтики, убегают. И никто ему даже спасибо не говорит. Вот я и говорю!
У Майи есть способность — не дар, не талант, а именно способность, тихая, как её голос, — делать людей мягче.
Продавщица в булочной, вечно хмурая, с поджатыми губами и глазами, которые замечают только ценники, начинала улыбаться, когда Майя клала на прилавок монетку и говорила: «Мне, пожалуйста, вон ту булочку. Нет, не большую. Вон ту, маленькую, в углу. Которая кривенькая. Она же не виновата, что кривенькая! Ведь она всё равно вкусная внутри. Просто ей не повезло с формой. Все берут других, а она ждёт и ждёт. Я её заберу, ладно?»
Сосед с третьего этажа, который не здоровался ни с кем с момента заселения, однажды столкнулся с Майей у лифта. Она посмотрела на него снизу вверх — а у неё взгляд, от которого невозможно отвернуться, он проникает в тебя, как тёплый луч проникает в комнату через щель в шторах, — и сказала с серьёзным видом: «Здравствуйте! А знаете, у вас глаза грустные. Как у кота Леопольда, когда мы опаздываем с вкусняшками. Вас тоже вкусняшкой надо угостить! Вот скушайте срочно конфету!»
Она протянула ему свой любимый клубничный леденец, а он засмеялся. Впервые, по словам других соседей, за три года.
Майя — это пробуждение. То самое весеннее тепло, которое не спрашивает разрешения, не стучится, а просто заходит и начинает топить лёд.
Всё, что дремало вокруг в холоде — люди, улицы, комнаты, я сама, — рядом с ней начинало оживать. Как будто она несла в себе какую-то частоту, которая попадала в резонанс с тем, что мы спрятали поглубже, и вытаскивала на поверхность самое
