себе позволяет?
Охранник кивает и исчезает.
Я поворачиваюсь к окну. Сердце стучит сильнее, чем должно. Чёрт возьми, я же решил. Решил забыть. Она — просто развлечение, которое пошло не по плану. Ничего больше. Я не позволю ей сломать мне планы.
Дверь открывается снова. Сначала заходят двое охранников, потом — она.
Олеся.
Фак.
Один взгляд…
Я весь горю.
Волосы растрёпаны, щёки красные от бега или слёз — не разберёшь. Джинсы и простая блузка выглядят здесь так же чуждо, как и она сама. Глаза огромные, в них — надежда и отчаянная решимость, от чего у меня внутри всё сжимается. Я чувствую запах ее духов и её самой. Тот самый, который я пытался выкинуть из головы. Тело реагирует мгновенно: в штанах становится тесно, кровь приливает к члену, жар расходится по груди. Я хочу шагнуть к ней, схватить за плечи, спросить, какого чёрта она здесь. Но не делаю ни шагу.
Стою как скала. Руки за спиной, лицо каменное.
В голове вспыхивают воспоминания, которые я запретил себе. Помню, как прижимался к ней, когда она тесто катала на кухне в том деревенском доме. Её спина тёплая, мягкая, она возмущалась, а мне нравилось видеть искры в её глазах. А потом был завтрак на свежем воздухе, самый вкусный в моей жизни…
Помню её дрожь… Мягкую талию и широкие, сладкие бёдра, которые можно мять и шлёпать! Помню я и её оргазмы на моих пальцах — как она выгибалась, стонала мне в шею, сжимаясь так сильно, что я едва мог дышать.
Я отгоняю всё это.
Быстро, волной!
Она смотрит на меня. Губы дрожат.
— Хасанов… — голос тихий, но в нём вся её искренность, вся её наивность. — Я… я приехала.
— Зачем?
Знаком отсылаю охранника.
— У нас был уговор… Ты хотел…
— Больше не хочу, — отрезаю. — Перегорело. Забудь!
Она отшатывается, в глазах — боль.
Но я стою.
Я держусь, хотя внутри у самого будто что-то разбилось.
— Мне больше не к кому идти. Домик отобрали, брат… директор этот… я думала, ты поможешь.
— Зря ты так думала.
Каждое слово — как нож.
Я помню, что говорил. Помню, как хотел её. Но сейчас я не тот человек. Сейчас я тот, кто не может позволить себе слабость быть зависимым.
Я медленно выдыхаю через нос. Ни одной эмоции наружу.
— Как ты здесь оказалась? — спрашиваю я холодно. — И что ты сделала с моей машиной?
Она моргает, слёзы уже на ресницах.
— Мне нужно было тебя увидеть.
Я скрещиваю руки на груди. Внутри всё кипит.
Но я не имею права терять хватку.
Довольно, и так многое упустил!..
Репутация, бизнес, всё, что я строил годами, — рухнет из-за одной деревенской девчонки, которая заставляет меня чувствовать себя живым.
Я смотрю на неё и понимаю: я весь горю. Но наружу — ни одного огонька.
Ни одного.
— Считай, ты меня увидела. Дальше что?
Намеренно бью словами, да, я та ещё сволочь, знаю.
— Это не всё.
— Говори, — произношу я спокойно. — Что у тебя важного.
Она стоит, смотрит мне в глаза, и вдруг её голос меняется. Становится твёрже, с горечью, которой я от неё не ждал:
— Я не знаю, кто из вас хуже. Ты или Мамедов. Возможно, вы оба… Одинаковые!
Слова повисают в воздухе, как удар. Я не двигаюсь. Лицо остаётся каменным. Но внутри — взрыв.
Я сжимаю кулаки за спиной так, что ногти впиваются в ладони.
— К чему это было сказано?
— К тому, что я встретила его возле офиса. Случайно.
— Случайно, — хмыкаю.
— Да! Когда хотела пробраться к тебе, но тебя не так-то просто… поймать даже для разговора!
— Дальше!
Не хочу на неё смотреть, потому что глаза обжигает.
Намеренно перевожу взгляд на часы.
— У меня встреча через пять минут.
Вру.
Но ей не зачем об этом знать.
— Мамедов предложил тебе отомстить.
Охренеть…
Она только что разбила мне всю броню одним предложением.
Глава 19
Хасанов
Олеся только что сказала это. «Я не знаю, кто из вас хуже. Ты или Мамедов. Возможно, оба… Одинаковые!»
Шок — острый, как удар под дых.
А потом она начинает говорить и рассказывает всё.
Я бы не поверил.
Да, другой Хасанов, тот, кем я был до поездки в это чёртово село, где со мной, очевидно, что-то произошло, не поверил бы!
Он бы сказал: какого хрена, девочка? Слишком много совпадений!
Просто пришла и сразу наткнулась на моего врага?
Просто забыла чертов накопитель и услышала гнусные планы?
А не врешь ли ты мне? Не затягиваешь ли в ловушку меня?!
Но потом она говорит фразу…
Которую я слышал от Мамедова.
Фразу, которую он прохрипел мне после того, как вывел из себя.
Ублюдок даже под мои кулаки подставился, чтобы всё закрутилось.
«Похороны бизнеса начитаются с похорон репутации…»
Я замираю. Недоверие сразу следует за ним, жжёт внутри, как кислота. Эта девчонка, которая ещё недавно смотрела на меня так доверчиво, теперь стоит здесь и бросает мне в лицо обвинение. Прямо в лицо. Без слёз, без мольбы. Просто говорит правду, какой она её видит.
А под этим шоком и недоверием — болезненное, почти злобное восхищение. Чёрт, она не изменилась, та же простая деревенская, но сколько в ней… какой-то силы и простоты. Той, от которой просто не знаешь, как быть! Стоит здесь, растрёпанная, в простой блузке и джинсах, щёки горят, глаза блестят, и в них нет ни капли той прежней наивной покорности.
Она бесхитростная или слишком умная. Не знаю, но меня заводит. Сильно.
Я медленно выдыхаю сквозь зубы, стараясь сохранить контроль.
— Если всё, что ты сказала, правда… — произношу я низким, ровным голосом.
Она замирает. Ждёт. Грудь поднимается и опускается часто-часто, пальцы нервно сжимают ремешок сумки. Она смотрит мне в глаза и не отводит взгляд. Это сводит меня с ума.
Покусывает губы.
Пухлые губы, между которых я хочу пристроить свой член.
И это меня заставляет действовать.
Я делаю шаг ближе. Ещё один. Воздух между нами густеет.
— А теперь скажи, зачем ты здесь. По-настоящему!
Олеся сглатывает, набирает воздух и говорит тихо, но твёрдо:
— Я приехала, потому что мне некого было просить о помощи. Домик отобрали, брат в детдоме, директор этот… шантажирует меня. Признаю, что я открывала гостиничный домик с нарушениями, как и все прочие, мне председатель помог… Да, грешна. Но разве я настолько плоха, чтобы на меня всё это свалилось? Разве я хуже всех прочих? Разве я — дрянь последняя?!
