расклеилась. Я обратился к специалисту, задавал удобно неудобные вопросы в женских чатах и на форумах кормящих мамочек, на которых прописался, словно был один — один по жизни, но с маленьким грудным ребенком. Мне помогали все: коллеги, партнеры, неравнодушные врачи, родители и даже младший брат. Смирновы караулили дневной режим моей семьи, когда я зарабатывал нам на жизнь, следя за магазином и шоколадным производством, при этом отстаивая права попавших в неприятные истории не всегда положительных героев; а Велиховы освобождали вечера, чтобы посидеть с малышкой, пока я выводил жену в свет, показывая ей жизнь вне домашних стен, стерилизованных бутылочек, испорченных подгузников и бесконечных пеленок, которые накапливались со скоростью падающей звезды. Так мы потихоньку через неприятности прошли, и завели привычку — на два дня в неделю выезжать в те места на речке, где были очень счастливы, где не шумит толпа, где тихо, хорошо, невозмутимо, где:
«Есть только ты и я!».
— Смотри-смотри, — Тоня тычет пальцем в детское лицо.
Наевшись или наигравшись, проявив себя во всей красе, дочь мягко отстыковывается и отклоняет голову, при этом сморщив нос, сладенько зевает.
— Надо поднять ее, — обхватываю тельце и, поддерживая гуляющую в полусонном состоянии детскую головку, столбиком укладываю Валю на своей груди. — Пойду с ней на свежий воздух. Пусть внутрь протолкнет то, что употребила.
— Угу, — застегивая сорочку на груди, бормочет Ния.
— Выходи к нам, щенок.
Дочь дремлет на моем плече, беспокойно работая кулачком в попытках скомкать легкую футболку.
— Красиво, да? — показываю малышке пейзаж, который, если честно, ее совсем не интересует. — Пять часов, Бу. Это очень рано. Подрастешь, поймешь. Поймешь…
— Да поздно будет, — заканчивает за меня Антония, прижавшись со спины ко мне.
— Думаешь? — хмыкаю.
— Ранний подъем, работа, обязанности и никакой беззаботности.
— А-а-а, ну, если так, то, — растягиваю гласные в словах, — да! Я полностью согласен. Так что, — малышка вздрагивает и выпускает белесый пузырь, — умница моя, — перехожу на похвалу, забывая основную мысль.
— Вот, — жена протягивает пеленку, а сама обходит меня и становится перед нами. — Дай я посмотрю.
Аккуратно поворачиваю дочь, а сам слежу за переменчивым настроением женщины, которую люблю.
— Как ты? — автоматически двигаю губами, суетясь глазами по сосредоточенному на чем-то важном женскому лицу.
— Все хорошо, — мягко улыбается, затем вдруг поднимается, встает на цыпочки и целует меня в подбородок. — Все очень хорошо, Петя. Так хорошо, что…
— Великолепно? — подмигиваю.
— Да, — хихикнув, подтверждает.
Бу возится на мне и, отвернувшись от Нии, прячет мордочку на моем плече.
— Спряталась! — хохочет Туз.
— Не мешай, — ладонью укрываю маленький затылок и отворачиваюсь, подставляя Тоне спину.
— Велихов, ты удачно стал, поэтому…
— Поэтому? — вполоборота задаю вопрос.
— Поэтому мне будет проще все тебе сказать.
— Звучит не очень, Тос. Может быть, переиначишь?
— Нет, — пропустив руки, обхватывает меня, перекрещивая ладони на попке и спине ребенка.
— Хорошо, — глубоко вздыхаю.
— Ей сегодня пять! Пять месяцев наша Валечка с нами. Мне очень жаль, что я не первоклассно начала желанное материнство. Я так хотела родить, так старалась соблюсти все, все-все, что было назначено и рекомендовано, что выдохлась раньше срока, прежде чем к живому «финишу» пришла. Вы с ней имеете право злиться на меня, ругать и заставлять меня работать больше…
— Нет, — шепчу, таращась в опустевшую без нашего присутствия жилую комнату.
— Все хорошо, Петенька. Я в себе уверена! Такое больше не повторится. Я тебе клянусь. Малышка тоже слышит. Простите меня, любимые.
«Я знаю, обиды не держу, забыл и уже давно простил» — безмолвно проговариваю, шевеля губами.
— Осечек больше не будет.
— Ты перестанешь загонять себя и волноваться по пустякам?
— Я хочу быть лучшей мамой. Самой лучшей, первоклассной.
Похоже, первенство в семье Смирновых — ахиллесова пята или родничок, который не желает зарастать, хоть лей в него цемент, хоть грубыми нитками вручную зашивай.
— Ты лучшая! Самая-самая. Ты высший класс, Антония.
Потому что…
— Я могу сказать? Добавить к тому, что ты наговорила? — насупившись, бухчу в притихшую голову ребенка.
— Да, конечно.
— Все было хорошо. Не смей думать по-другому. Даже не заикайся об этом. Проехали — прожили — перешагнули — все забыли! Ничего не было. Да что я вру! Все было и было очень хорошо.
— Спасибо, — по ощущениям Тос трется о позвоночный столб своей щекой.
— Дочь обожает тебя, а я немножечко ревную.
— Ревнуешь?
— А как же, — хмыкнув, подтверждаю. — Бу достается все, вся ты. Полностью, в ее исключительном распоряжении. Тоня?
— Угу, — она опускает руки, не расцепляя пальцев, своим замком вдавливает мой живот, неосторожно задевая одно место, на прикосновение к которому член тут же отзывается.
— М-м-м, — сгибаюсь и задницей въезжаю Тонечке в живот. — Это насилие! К тому же я держу ребенка…
— Она срыгнула?
— Да.
— Есть предложение.
Еще одно? Если речь пойдет о разводе или временном раздельном проживании, о котором она однажды заикнулась, когда я вычертовал ее за истерическое отношение к делу, то я, наверное, в этой речке Тосика и притоплю. Остужу рвение и убавлю блядский пыл. Откуда эта хренова энергия на омерзительный деструктив?
— Я весь внимание.
— Поваляемся в гамаке до… — по-моему, она подсчитывает сучий срок.
— Пока смерть не разлучит нас, — разрываю затянувшееся молчание первым попавшимся предположением.
— Хр-р-р, — хрюкает и квохчет. — Хотя бы до полудня, до двенадцати часов. А вообще…
— Пока Бу есть не позовет?
— Точно! — сжимает мой живот. — Согласен? — выглядывает сбоку и подмигивает. — Принимаешь?
— Это вызов?
— У тебя неважный сон, Велихов.
— Иди ты! — пытаюсь вырваться из ее тисков. — Отпусти, — через зубы шиплю.
— Пожалуйста!
Тонька раскрывает руки и отступает. По спине проходится прохладный ветерок, а жена, соблюдая почти непреодолимое расстояние, обходит меня, приставив палец к носу.
Даже так? То есть сейчас мне приказано молчать? Сильно зарывается щенок!
— Ты что творишь? — прячу дочь от скрипа своего
