Наоборот — на губах играла холодная, хищная полуулыбка. Она внимательно слушала мужчину, сидевшего за рулем.
Его лица я не видела — только массивный профиль и очень дорогие часы на запястье, которые блеснули, когда он постучал пальцами по рулю в такт какой-то мысли. Он что-то негромко, вкрадчиво говорил ей, и Вика согласно кивала. В какой-то момент он протянул руку и по-хозяйски провел по ее щеке — той самой, где должен был остаться след от моей руки. Вика даже не вздрогнула. Она лишь прищурилась, как сытая кошка, и что-то ответила, после чего мужчина коротко и очень сухо рассмеялся.
Это было похоже на встречу любовников. В их жестах сквозила такая ледяная уверенность, что мне стало физически душно.
— Поехали, — выдохнула я таксисту, когда внедорожник резко сорвался с места, взметнув ворох сухих листьев, и скрылся в темноте переулка.
Я смотрела в окно на мелькающие огни города, и внутри у меня всё просто переворачивалось от абсурда происходящего. Ещё полчаса назад эта женщина визжала в спальне моего мужа, изображая смертельную обиду и страсть, а теперь она как ни в чём не бывало сидит в машине с каким-то другим мужчиной.
«Боже, какая же она дрянь», — эта мысль жгла изнутри. У неё в садике забыт ребёнок, которого я сейчас везу на заднем сиденье такси, её только что выставили из чужой квартиры в одном халате, а она уже нашла себе новую компанию? На её лице не было ни тени раскаяния, ни беспокойства за сына. Только эта её вечная, приторная манера льнуть к очередному «покровителю».
Меня поразило, насколько быстро она переключилась. Вика вела себя так, будто никакой драмы в квартире Димы и не было, будто всё идёт по какому-то её особому плану. Она выглядела спокойной, даже довольной, пока этот мужчина что-то вкрадчиво ей шептал.
«Дима, ты просто слепец», — подумала я, глядя на спящего на моих коленях Кирилла. Мой муж разрушил нашу жизнь ради женщины, которая меняет мужчин как перчатки и забывает о существовании собственного сына, едва на горизонте появляется новая дорогая иномарка.
Я поняла одно: жалеть здесь больше некого. Дима сделал свой выбор в пользу этой фальши, и теперь мне нужно думать только о том, как защитить Соню и себя. И, кажется, маленькому Кириллу в этой новой «счастливой жизни» матери тоже места не нашлось.
Я крепче прижала к себе мальчика.
— Всё будет хорошо, малыш, — прошептала я в темноту салона. — Тётя тебя не бросит.
Я достала телефон и набрала сообщение Вячеславу: «Слава, извини за поздний звонок. Мне нужна твоя помощь. Дима показал мне видео… и ситуация гораздо серьезнее, чем мы думали. Завтра нужно всё обсудить».
Глава 16
Лена
Ночь прошла в тяжелом, прерывисто-лихорадочном полузабытьи. Я так и не заставила себя лечь в кровать — само тело сопротивлялось идее комфорта, когда мир вокруг рушился. Я чувствовала, что должна быть на одном уровне с детьми, на самой линии фронта, охраняя их хрупкий, ничего не подозревающий сон.
Старый матрас, брошенный на пол рядом с колыбелью Сони, стал моим блокпостом. Кирилл спал на моей кровати, раскидав руки и зарывшись носом в подушку; в неверном свете ночника его личико казалось болезненно бледным, почти прозрачным. Каждые полчаса я вздрагивала от любого шороха за стеной, от скрипа половиц или завывания ветра в вентиляции, мгновенно проверяя, на месте ли они. В голове набатом, с методичностью пытки, прокручивались кадры с ноутбука Димы. Эта серая, зернистая «я» на экране, расчетливо подсыпающая белый порошок в детскую бутылочку… От этой картинки меня тошнило на физическом уровне. Желудок сводило спазмом при мысли о том, сколько сил и яда было вложено в создание этой чудовищной лжи. Кто-то часами монтировал это, подгонял мои жесты, мою манеру поправлять волосы, чтобы уничтожить меня как мать.
Утро в доме свекрови началось не с бодрящего аромата кофе, а с тихих, приглушенных слез Инессы Никитичны. Мы сидели на кухне, пока дети еще досматривали свои последние предрассветные сны. Она долго молчала, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем и глядя в окно на серый, неприветливый рассвет, который едва пробивался сквозь пелену низких туч. А потом заговорила — тихо, надтреснуто, не глядя на меня.
— Прости меня, Леночка. Я должна была сказать тебе сразу, в ту самую минуту, как Дима показал мне это видео в офисе. Я видела этот монтаж… и на мгновение у меня действительно похолодело внутри. Там была твоя одежда, твои привычки. Но я посмотрела не на экран, а на Диму, и увидела в его глазах не боль, не сомнение, а какую-то дикую, ослепляющую ярость. Он хотел верить в это, понимаешь? Ему так было проще оправдать свою жестокость. А я… я не поверила. Ни на секунду. Я ведь видела, как ты зашивалась с Сонечкой, как ты засыпала стоя у плиты, лишь бы она была сыта, чиста и спокойна. Материнство не сыграешь на камеру, Лена.
Она наконец повернулась и накрыла мою руку своей — сухой, мелко дрожащей, но удивительно теплой.
— Мне горько, что мой сын оказался таким слепцом. Он поддался на уловки твоей сестры, как неопытный мальчишка, решивший, что знает о жизни всё. Я понимаю, что ваш брак уже не склеить — после таких обвинений дороги назад нет, там только пепелище. Но я хочу, чтобы ты знала: я буду на твоей стороне до конца. Даже если мне придется свидетельствовать против собственного сына в суде. Моя внучка не должна расти с отцом, который способен поверить в такие гадости о её матери.
Её поддержка стала для меня тем самым спасательным кругом, который не дал окончательно уйти под воду. Мы собирались быстро, в каком-то лихорадочном темпе. Кирилл проснулся тихим, не по-детски серьезным и послушным; он словно впитывал кожей витающее в воздухе напряжение и понимал, что происходит что-то грандиозное и опасное. Инесса Никитична, суетясь, собрала нам огромную сумку с детским питанием и теплыми вещами, словно отправляла нас в долгую эвакуацию.
Такси доставило нас к дому Славы буквально за пятнадцать минут. Несмотря на близость к шумному центру, этот район казался оазисом тишины и какой-то вековой надежности. Массивный кирпичный дом Вячеслава, окруженный неподвижными туями, внушал спокойствие одним своим видом.
Слава встретил нас на пороге. На нем были домашние брюки и простой темно-синий джемпер, который делал его плечи еще шире, но взгляд оставался предельно собранным, «включенным», профессиональным.
— Заходите быстрее, на улице мороз, — он решительно подхватил
