сегодня шикарны! Я очень горжусь вами. Это был не просто выход — это было заявление: «Мы здесь, мы сильны, мы прекрасны». И это только начало. Дальше — больше, ярче, мощнее! — Старший Арсов с восхищением смотрел на нас — ну, на Светку, конечно, дольше — и аплодировал.
— А ты что скажешь, Костя? — Света повернулась к парню.
— Я скажу, — Костя на мгновение замялся, потом улыбнулся и посмотрел прямо на Алёну, — что вы все были шикарны, просто нет слов! Вы такие крутые, такие уверенные. Горжусь вами!
От его слов тепло разлилось по всему моему телу. Я невольно улыбнулась и опустила глаза, стараясь скрыть, как сильно меня тронули эти простые, но такие искренние слова.
Вечером Света вернулась к себе на квартиру, а я снова осталась одна. Костя тоже больше не писал. Всё встало на свои места.
Одиночество — дрянь!
Глава 18 Костя. Боль
Стоя у свежезасыпанной могилы, мальчик лет семнадцати, но со взглядом взрослого мужчины, смотрел на портрет матери. Пальцы дрожали, но он не замечал этого. Мир вокруг будто приглушили: голоса людей звучали откуда-то издалека.
В груди разрасталась пустота — не просто отсутствие чего-то, а зияющая дыра, куда проваливались все слова, мысли, воспоминания. Ещё вчера мама смеялась, помешивая суп на кухне, а теперь… Теперь её нет. Совсем. Навсегда.
Он стиснул зубы, чувствуя, как к горлу подступает ком. Хотелось закричать — громко, отчаянно, так, чтобы эхо разнесло крик по всему кладбищу. Но вместо этого он лишь сжал кулаки до побеления костяшек. Слёзы? Нет, слёз не было. Только странная, ледяная оцепенелость.
«Это неправда, — билось в висках. — Сейчас я проснусь, и всё будет как прежде». Он поднял глаза к серому небу, словно ожидая знака, подтверждения, что это дурной сон. Но небо молчало, а дождь, начавший накрапывать, был слишком реальным, слишком холодным.
Вокруг суетились взрослые, кто-то клал руку на плечо, бормотал утешения. Он лишь кивал механически, не слыша. В голове крутилась одна мысль: «Мама больше никогда не спросит, сделал ли я уроки. Больше не разбудит по утрам. Не обнимет, когда страшно».
Он сделал шаг назад, потом ещё один, пока не оказался у старой берёзы. Прислонился к шершавому стволу, закрыл глаза. Внутри всё кричало, рвалось наружу. Он понимал: что-то во нём сломалось сегодня навсегда. Детство закончилось не постепенно, а резко, как обрывается верёвка, — и теперь ему предстояло учиться жить в мире, где мамы больше нет.
Кто-то положил руку мне на плечо. Рука была сильная и тяжёлая. Я открыл глаза и повернул голову — там лежала чья-то рука.
— Привет, сынок! — Голос дрожал, и в нём чувствовалась боль от утраты.
Это был отец.
«Ненавижу его. Это он во всём виноват. Если бы они не расстались, то мама была бы сейчас рядом, а не в той холодной могиле одна. НЕНАВИЖУ».
— Привет, — отвернувшись от отца, шёпотом, сквозь зубы ответил я.
— Сынок, я знаю, что сейчас тебе невероятно тяжело. Боль такая сильная, что кажется, её невозможно вынести. Мы пройдём через это вместе. Мне так жаль, что тебе приходится это переживать. Я не могу забрать твою боль, но я могу разделить её с тобой. Ты мой сын, и я люблю тебя. Мама тоже очень любила тебя — и всегда будет любить.
— Тебе и правда жаль? — сквозь зубы и злость шепчу. — Правда? Тогда где ты был, когда был так нужен нам? Если бы ты был рядом, мама бы не лежала в этой яме.
— Я понимаю твою злость. Но прошу тебя, ты должен выслушать меня, — пытался успокоить отец сына. Но сам тоже был уже на пределе срыва. Он не привык, чтобы с ним общались подобным образом.
— Я ненавижу тебя! — закричал я, и слёзы хлынули по щекам.
Отец схватил меня за плечи и сдавил их до хруста. Люди оборачивались на нас и понимающе качали головами, глядя в его сторону. Тогда, не допуская более публичного шоу, отец повёл меня к чёрному Bugatti, усадил на заднее сиденье и сам сел рядом.
— Вадим, домой! — скомандовал водителю отец.
Я сидел молча, посматривая на мелькающие за окном картинки.
— Сейчас мы поедем домой. Вещи твои останутся здесь. Всё необходимое на первое время я уже купил. Остальное приобретём по мере надобности, — размеренным и спокойным тоном говорил отец.
— Мне ничего не надо от тебя! Ни твоих денег, ни дорогих шмоток, — выплёвывал я слова, словно яд, в ответ на его доброжелательность.
— И ещё, сынок, — уже более строго, но сдержанно, растягивая каждое слово, продолжил отец, — ты должен меня слушать! Я твой отец... и не позволю со мной так говорить. Сегодня тебе это будет позволено, так как у тебя очень тяжёлый день. Утрата матери — это боль. Но помни о моём терпении — оно не безгранично.
— Да плевать я хотел на тебя и твоё терпение.
— Напоминаю тебе: только сегодня я постараюсь не замечать твоих язвительных слов. Завтра ты возьмёшь себя в руки и будешь вести себя, как положено сыну.
— Хм, посмотрим.
— В случае непослушания ты лишаешься телефона, карты и отправляешься в реабилитационный центр для трудных подростков. Думаю, одиночество поможет тебе оценить ситуацию и больше не нарушать наш договор.
— У тебя всё в договорённостях. Так и с матерью поступил.
— Нет. Это было её решение. И если захочешь, мы об этом поговорим. Но позже. Для меня утрата твоей матери — тоже боль, которую ты сейчас не в силах понять.
Больше ни я, ни отец не произнесли ни слова. Всю дорогу домой мы смотрели в окно, отвернувшись друг от друга.
Утро меня разбудила какая-то женщина с пышными формами, немного за сорок. Она открыла шторы, и солнечные лучи ворвались в комнату, ослепляя меня.
— Константин Арсеньевич, ваша ванная уже наполнена и ждёт вас. Одежду найдёте в шкафу по дороге в ванную комнату. Завтрак в 7:00, и без опозданий. Отец будет ждать вас внизу.
— Чтоб его… — пробурчал он и, скинув одеяло, побрёл в ванную комнату. — Хорошо, я приму твои правила, но лишь до выпускного. А там — «катись колбаской по Малой Спасской!»
До завтрака оставалось десять минут, и я решил спуститься вниз. Та же женщина уже суетилась, накрывая на стол. Отец уже занял своё место во главе стола. Я же плюхнулся на место, которое предназначалось мне, — справа от отца.
— Сегодня надо будет посмотреть школу для тебя. Последний год очень важен: от него будет зависеть твой аттестат и твоё будущее.
