следак, не ищейка, не адвокат.
Зимин вздохнул тяжело.
— Езжай пока, я что-нибудь придумаю.
Вызов приходит далеко не сразу.
И я помню последние слова Зимина:
— Думай о мальчишках, за чьими спинами ты стоишь.
И я думаю. Каждый, мать его, раз думаю.
О парнях, которым надо жить, которых ждут.
О Ванечке, нашем самом маленьком, хотя по размеру он тот еще детина, но признается в том, что дома девчонка любимая, а он ей еще не сказал, и вообще… Про “вообще” все всё понимают. Не было еще у Ванечки. Ни разу! Ему уже двадцать два, а он… Ничего, поедет Ванечка в отпуск, и всё будет. Только Ванечке до отпуска дожить надо, а я должен сделать всё, чтобы он дожил.
И чтобы суровый Пименов дожил, у которого жена и две дочери, а ему нужен сын.
— Дурак ты, Пименов, девки круче. Девкам воевать не надо.
— Угу, как же, — это наши “глаза”, Маруся, оператор БПЛА, любимица. Все ее охраняют. И только посмел бы кто тронуть.
— Девки у меня уже есть, Евсеев, мне бы парня.
— А у меня вот два пацана, и я так девочку хочу.
Усмехаюсь. Девочку… Девочку — это хорошо.
— А у вас, товарищ генерал, кто?
Я тут свой, не штабная крыса. Да, командую, но команда у меня есть своя, близкая. Вот эти вот пацаны и девочка. И я за них отвечаю головой и всеми остальными частями тела.
— Сын и дочь.
Кого родила моя Лёля, я не знаю.
Ничего о ней не знаю. Долго никаких вестей не получал. Одичал совсем.
— Хорошо вам. Полный комплект.
— Это точно.
— А жена? — это Маруся спрашивает. Осторожно. — Вы никому не пишете, не звоните…
— А жена у меня самая лучшая, Лёля…
Маруся передает ароматный чай. Обжигаю губы. И меня прорывает. Говорю, говорю, говорю… всё вспоминаю, с того самого первого раза в парке, когда я ее от идиотов спасал.
Все слушают замерев откровения генерала Сафонова.
Я свой. Я за званием и погонами не прячусь.
У меня тут свои задачи, и я их выполняю.
Да, я не бегаю с автоматом наперевес, хотя если надо — побегу и так.
Но я должен быть с ними. Должен пройти вот это всё сам.
После второй кружки чаю выхожу.
Небо вызвездило. Красиво.
— Товарищ генерал, а ваша Лёля, она… жива?
— Она жива. Я умер…
Это правда.
Для нее — да.
Это я тогда еще на свадьбе у генерала Миронова увидел.
Всё у нее хорошо.
Только меня нет.
И не будет уже.
Не примет.
Да и я не приду, наверное.
Зачем бередить?
Лучше…
Лучше как-нибудь так. Смертью храбрых.
Но так не получается.
Всё равно в голове строчки Симоновские.
“Жди меня, и я вернусь, не желай добра, всем, кто знает наизусть, что забыть пора… пусть поверят сын и мать в то, что нет меня, пусть друзья устанут ждать, сядут у огня…”
Заговоренный наш генерал!
Так про меня говорят.
Я и сам чувствую — заговоренный.
И совсем не думаю о том, что что-то может случиться в столице. В Москве.
Но и тут… заговор работает.
Взрывное устройство под днищем моего авто срабатывает на стоянке.
Это мне потом рассказывает Зимин.
Меня волной выбрасывает на парковку, и это мне жизнь спасает.
Только зачем мне такая жизнь?
Контузия. Компрессионный перелом позвоночника. Черепно-мозговая. Переломы рук, ног.
Я не овощ. Не труп.
Мне надо как-то с этим жить.
Никому я не нужен.
Детям просил не сообщать. Жене…
— Нет у меня жены, Зимин.
— А Лёля? Ольга?
— Нет. мы в разводе. У нее ребенок грудной. Зачем я ей?
— Матвей…
— Не смей, Зимин. Не смей ей сообщать. Ты же знаешь, что она примчится. Взвалит на себя этот груз. Будет ухаживать, пытаться меня поднять. Зачем? Пусть живет своей жизнью. Счастливо.
Я не хочу быть обузой ей.
Не имею права.
— И в санаторий к ней меня не отправляйте. Пожалуйста.
Меня везут в другое место.
Реабилитация, которая мне не нужна, но отказаться не могу.
Заставляют. Зимин, Зверев, Миронов.
Сговорились.
Врачи говорят, шансы есть, надо лечить, работать. Даже зрение можно вернуть.
Но я не хочу.
Я умереть хочу.
Только… только перед концом я хочу увидеть… нет, почувствовать ее.
Лёлю.
Услышать, что она меня простила…
— Лёля… Лёля…
Говорят, у слепых чуткий слух. Но это у тех, кто слеп от рождения. У меня пока еще не сильно лучше стал. И всё-таки я слышу, как открывается дверь.
— Кто здесь?
Глава 21
Я молчу. Просто смотрю. Стараясь не дышать даже.
Я не хочу, чтобы он узнал.
Почему-то я знаю, что будет, если он поймет.
Он…
Он прогонит меня. Делаю шаг, еще…
Застываю.
— Кто здесь?
За спиной шум, дверь я не закрыла, поворачиваюсь, вижу входящую медсестру с капельницей, она смотрит на меня удивленно, а я поднимаю руку к губам, смотрю, умоляя молчать.
Она кивает, понимающе…
— Я тут, товарищ генерал, я. Ваша медсестра. Капельницу будем ставить.
— Зачем?
— Витаминчики, вы же знаете? У нас только витаминчики. Реабилитация.
— Зачем мне она?
— А вот затем… Чтобы эта ваша Лёля, которую вы всё зовете, пришла, увидела, какой вы красавчик у нас, да?
Она поворачивается, смотрит на меня, мы узнаем друг друга. Всё-таки я проработала до декрета долго, почти со всем персоналом санатория успела познакомиться, пусть и шапочно. Ну, конечно, имя мое могли знать. А вот историю мою… Я не афишировала, да и Сан Саныч сплетни не приветствовал, так что… Но по глазам медицинской сестры я понимаю — она догадалась.
Может, соединила в голове имя Ольга и Лёля… Может, что-то другое.
Кивает мне еще раз, но продолжает работать.
— Давайте, товарищ генерал, руку вашу.
— Может, не надо?
— Опять капризничаете? Доктора позову.
— Доктор сегодня отмечает.
— Есть такое дело. Все отмечают.
— Совсем все?
— Ну, не совсем, я же с вами вот… И не выпить.
— Иди, сестра, выпей, что ты со мной возишься? Я… отработанный материал.
Слушаю его, а у самой сердце сжимается.
Что с ним произошло? Как? Когда?
Я же ничего не знаю!
Ничего!
Вспоминаю, как раньше сны свои вещие видела.
Роюсь в памяти…
Нет. Не было ничего.
Не было.
Словно отрезало.
Возможно, и так.
Отрезал меня Матвей от себя. А меня от него. И всё…
Заговоренный мой.
Как же это так с ним случилось? Почему?
Стою, пошатываюсь, с ноги на ногу переминаюсь, еле дышу.
— Сестра.
— Что?
— Ты тут одна?
— Одна, а что?
