Саныч, как истинный джентльмен, начинает за нами обеими ухаживать.
И как-то так получается, что быстро дает понять, кто есть кто.
Я просто друг. А она — его новая женщина, муза, пассия, свет его очей.
Он так сыплет комплиментами, что подозрительность ее сходит на нет. Мы начинаем болтать и вообще прекрасно проводим время.
— Как ты, Оль? — Сан Саныч вглядывается в лицо. Взгляд пытливый, но я чувствую в его тоне искреннюю заботу.
— Всё хорошо. Я с ребенком в основном, вот.
— И как твоя принцесса?
— Да растет, — улыбаюсь, сердце щемит от нежности, а грудь немного стягивает от прилива молока. Надо бы поторопиться. К следующему кормлению. Вернее, через одно — молоко-то я заблаговременно сцедила, чтобы Тамара могла малышку покормить.
— А ты… а как… — Сан Саныч осекается, и я понимаю, что спросить хочет, но ничего в итоге не спрашивает. Уважает мое нежелание обсуждать прошлое.
Да и что бы он мог спросить? И что бы я ответила?
Всё по-прежнему. Живу как живу. Жизнь продолжается.
Мне кажется, он хочет что-то сказать. Но не решается.
А я не собираюсь спрашивать, в чем дело.
Не говорит — значит, не так и важно.
Понимаю, возможно, про Матвея.
Я про него давно уже ничего не слышала.
Щемит, конечно. Болит еще. Но я не хочу бередить.
Не хочу!
Продолжаем еще какое-то время общаться. Тем уйма. Не наговориться нам.
Потом я их оставляю, иду поболтать и с другими коллегами, по всем соскучилась, всем есть что сказать.
Да и они спрашивают про малышку, все за меня рады, поздравляют.
Тему отца ребенка игнорируют из вежливости, никто про него ничего не спрашивает. И хорошо.
Только всё равно упоминание о нем я слышу, такое, какого совсем не ожидала.
— Генерала к нам привезли. Совсем плохой. Контузия сильная. Ослеп. Всё зовет какую-то Лёлю…
Слышу, как обсуждают пациента, и меня обдает морозом.
Сердце сжимается в груди, будто в кулак его взяли, смяли, и разжимать не хотят. Больно: в груди, в сердце, в легких. Дышать я не могу, кислорода не хватает, и не знаю, как сделать новый вдох.
Только сиплю:
— Лёлю?
Выхожу из зала на ватных ногах. К стене прислоняюсь.
“Совсем плохой. Контузия сильная. Ослеп… Лёлю”...
Хватаюсь за сердце, меня немного отпускает, отмираю.
Это же про него? Про Матвея? Но как же…
Вспоминаю, что Сан Саныч хотел что-то сказать и не сказал.
Неужели?
Иду медленно, сначала сама не понимаю куда.
Прихожу в себя уже в отделении.
Реабилитация.
Есть у нас и такое.
Мы не госпиталь, конечно. К нам везут уже тех, кому в госпитале помогли чем смогли.
Получается… Матвей здесь?
Иду в ординаторскую, знаю, что кто-то должен дежурить.
Мне нужно узнать.
Но, проходя мимо одной из палат, слышу тихое, тяжелое…
— Лёля… Лёля… Прости меня, Лёля…
Глава 20
Сафонов
Лёля, Лёля, Лёля… Прости меня, Лёля… Повторяю как мантру, как молитву. Еще, еще, еще, каждый день, каждую минуту, секунду.
Мне кажется, это единственная ниточка, которая еще держит.
Лёля.
Лёля, которую я потерял.
Лёля, которую я убил.
Нет, она выжила.
Я не выжил.
Тот сильный генерал, который был с ней, тот Матвей Сафонов погиб. Не смертью храбрых, увы.
Превратился в труса.
Был уничтожен.
Убит наповал сам собой.
Всё это лирика.
А если серьезно, просрал я свою жизнь. Ни за что просрал.
Была бы хоть любовь, еще можно было бы понять.
Но у кого она есть, любовь та?
Какая нормальная молодая девка будет старика любить?
Именно его, а не бабло и статус?
Не погоны генеральские?
Да, да, встречал я мужиков с такой же историей. Когда старую жену в утиль, а себе молодуху сочную. И что?
У всех одно.
Он ее трахает, а она думает о том, как успеть с него стрясти побольше, а потом его самого за женой в утиль.
Нет там любви.
Похоть с одной стороны, расчет с другой.
Сколько бы меня кто ни убеждал.
Нет.
— Ты не понимаешь, Сафонов, моя Ритуля меня любит.
— Не понимаю, да, зачем тогда твоя Ритуля передо мной жопой крутит, может, ты скажешь?
— Что? Да ты…
Да я! Вот так. Честный. Тебя бы, дурака, проучить, взять твою молодую красавицу, да наставить тебе рога выше крыши, чтобы понимал! Чтобы испытал хоть часть боли, которую жене своей принес. Да только не стоит у меня на этих молодух. Никак. Никакого желания. Да и кто я такой, чтобы других учить, когда сам так же продолбался? Санитар леса, хренов. Одинокий волк.
Да, одинокий.
Не задалась жизнь семейная.
Да и не стоило.
Женился только из-за ребенка.
Не потому, что меня теща на слабо взяла, припугнув, что заявление состряпает. Она орала, возмущалась, грозила.
Грозила, мразота, жизнь испортить сыну и дочери.
Но тут я взял ее за горло, сказав, пусть только попробует рот свой поганый раскрыть.
Вопила, что от меня никакой помощи, поддержки.
Она всё выплаты ждала на мужа погибшего, да только выяснилось, что погиб он совсем не геройски, и история была весьма грязная. Нажрался он и чуть своих товарищей под смерть не подвел. Так что жаль его не было. Что-то она получила, конечно, но минимум. Тут еще Нателла постаралась, соседка наша бывшая.
Сказала мне:
— Ты не обессудь, Матвей, но твою тещу я закопаю, и не пытайся ей помочь.
А я и не пытался.
А когда выяснилось про ребенка…
Поехал я в родной свой город. Пришел на могилу отца. Просто сидел. Прощения у него просил. Что стал не таким, каким он мечтал меня видеть.
А потом поехал в столицу.
— Я хочу служить.
— Так ты и служишь, Матвей, ты чего?
Зимин меня не понял.
— Отправляй меня куда-нибудь, туда, где погорячее.
— Хорошо подумал?
— Хорошо.
— У тебя двое детей, жена…
— Дети выросли, всё, что было, я им оставил. Жена… той, которая нужна, уже нет и не будет, а та, которая… с той развожусь.
— Матвей, подумай.
— Я думал, Олег, думал. Много…
— Не могу я тебя отправить, понимаешь? Ты же смерти ищешь! Себя подведешь под удар — ладно. А других? Ты генерал, ты сам в атаку не пойдешь…
— Что мне, погоны снять?
— Не ты их себе надевал, не тебе и снимать.
— Зимин, дай мне дело. Нет сил. Не могу я тут.
— У тебя есть дело. И ты его делаешь. Сколько посадил мразей, которые воруют? И скольких спас? Один Халк чего стоит!
— Это не мое. Я не
