препараты — ничего бы не было.
— А что генерал?
— А что генерал… Ничего. Ему рассказали. А там уж… пусть сам с женой разбирается.
Я знаю, о ком речь.
Интересно, а акушерка знает, что говорит про моего мужа?
Фамилия у меня теперь другая, вернула девичью. Данилова. Может, они и не знают.
Впрочем — не плевать ли мне?
Если Алина что-то принимала, значит, хотела спровоцировать выкидыш? Интересно, зачем?
Хотя, опять же — мне какая разница? Меня это не волнует.
Независимо от того, почему это произошло.
Я живу дальше. И всё.
Но всё-таки не выдерживаю. В конце приема спрашиваю у доктора:
— Галина Константиновна, я ваш разговор слышала… про девушку, у которой выкидыш.
— Ну, девушкой ее сложно назвать, — усмехается доктор. — Вообще, странное выражение — беременная девушка.
— Извините. — Хочется встать и уйти, почему-то слова врача меня коробят.
— Сядь, Оля, успокойся. Я же всё понимаю. Знаю, что это твоего бывшего… краля. Акушерка вот моя не в курсе была, а я не успела ей вовремя… на роток платок накинуть.
— Значит, Алина сама…
— У Светы нашей, акушерки, там сестра работает. Так вот она сказала, что доктор поняла, что дело нечисто. Уж больно странно себя вела девица. Она ей и сказала, мол, если что-то принимала, признавайся лучше, потому что тебе надо срочное лечение, иначе вообще родить не сможешь и по-женски будут постоянные проблемы. Ну, сама знаешь, Оль, у нас тут… по-простому. Никто не церемонится. Эта коза и созналась, мол, только сделайте, чтобы дети были, а то генерал со мной без детей разведется. Ну еще и оказалось, что со сроками она мудрила. Генералу твоему одно сказала, а на самом деле…
— Он не мой, генерал, он ее… — говорю, а у самой от стыда щеки печет.
Бывает такое.
Напакостили другие, а стыдно тебе.
За генерала мне стыдно.
Как он мог?
Не дурак ведь?
Совсем не дурак.
А может, и права была Нателла, соседка моя гарнизонная?
Может, надо было спустить эту шлюху и ее мамашу с лестницы?
А генералу просто надавать по мордасам, чтобы знал, куда свои блядские глаза класть не следует?
Думаю об этом по дороге домой.
Могла ли я простить?
Простить что?
Измену?
Измену, которой по факту и не было?
Не было, или была?
То, что он захотел ее… он ведь не просто так захотел? Не с бухты-барахты?
Получается, он смотрел. Думал.
Мечтал…
Господи, как же больно.
Для меня ведь всегда он один был! Только он!
Я ведь даже не думала ни о ком!
А ведь были моменты, были… желающие. И какие!
Сафонов мой не всем успевал морды-то бить.
Да и не обо всех знал.
Матвей тогда как раз был в Африке. Что уж там происходило, за что воевали, не знаю, вроде и не воевали, охраняли какого-то очень важного человека. защищали страну от переворота. В газетах о таком не пишут. По телевизору не говорят. Даже в интернете тишина. Никому не интересно. Но мы полезли, было нужно. Там добывали редкоземельные металлы, так нужные нам.
Я с детьми осталась в гарнизоне, в военном городке, работала в госпитале.
И вот к нам доставили красавца генерала, с аппендицитом.
Матвей тогда был только подполковником.
Генерала я знала заочно, на слуху был, дамский угодник. На самом деле красавец мужчина, и дамы к его ногам штабелями падали: и незамужние и несвободные. Любые.
А генералу Стоянову нужна была я. И всё тут. Заклинило.
Как он за мной ухаживал! Цветы каждый день. Корзины с фруктами экзотическими. Шампанское, сладости. Икра и крабы!
Просила его прекратить эти поставки. Домой ничего не несла, ну так, пару раз вкусненькое, детей побаловать, с финансами, если уж честно, в то время было туговато.
Боялась, что дети отцу скажут, что у мамы тут деликатесы.
Стоянов в ногах валялся.
— Ольга, не могу, оторваться не могу. Пожалей меня, дурака. Хоть раз.
— Роман Евгеньевич, у меня муж офицер, он сейчас на службе. Вы тоже офицер, старше его по званию. Как вы себе это представляете?
— Хочешь, верну его? Помогу ему? Через звание до генерала доскачет.
— За какие такие заслуги, Роман Евгеньевич?
— За тебя. Моей будешь.
— Идите вы, товарищ генерал!
Он пошел, но на меня. Обнял, прижал. Влепила пару затрещин, рука у меня легкая, как у массажиста, а вот, как у женщины, видимо, крепкая.
— Отойди, кричать буду! Всю больницу на уши поставлю!
Ушел.
Но подарки еще долго присылал.
И сигналил.
У него машина была служебная, и сигнал клаксона такой, необычный.
Вот он и сигналил, проезжая мимо госпиталя или мимо моего дома.
Матвей, к счастью, ничего не узнал.
Подарки я первое время так же скрывала или говорила, что от пациентов.
Потом они пропали.
Вроде как Стоянов женился.
Но клаксон я еще не раз слышала.
Даже когда мы в другой гарнизон переехали. Внезапно!
Оказалось — Стоянов, уже генерал-лейтенант, приехал к нам с проверкой.
Мужу моему, кстати, пару званий дали досрочно.
Я всё думала — неужели Роман Евгеньевич подсуетился?
Мужчина был видный, красивый, все говорили тогда, что на актера похож, который играл в фильме “Джейн Эйр”, старом. Потом еще был Джеймсом Бондом. Тимоти Далтон, да. Красавец, с ямочкой на подбородке.
И у Стоянова была ямочка.
Волевой был мужик. Сильный. Яркий.
Но я ни разу… НИ РАЗУ! Не подумала о нем как о мужчине!
Я представить себе не могла.
Для меня существовал только мой Матвей.
Поэтому и больно было.
Даже не из-за самой измены.
Из-за того, что посмотрел на другую.
Подумал о другой.
Одно это я уже как измену приняла.
Скажете, не права? Дурочка?
Возможно.
Живот поддерживаю. Толкается моя красота. Футболистка.
Главное, сильнее толкается, когда я о ее отце думаю, вспоминаю.
А я вспоминаю.
Фотографии иногда смотрю.
Сначала порыв был всё порвать, уничтожить. Потом подумала — нет. Это моя память. Моя и детей. Пусть даже они не хотят общаться с ним. Хотя я и ругаю их за это.
Считаю, что неправильно.
Он отец.
Это не изменить.
Сан Саныч мой опять переключился на новый объект. А я и рада.
Понял, что только дружить могу, по крайней мере пока.
Сижу в декретном. Хожу гулять. Хотела к маме поехать, у нее рожать, она звала, но передумала. Я же специально себе такой уютный уголок устроила.
Матвея не видела давно.
Слишком давно.
И не интересуюсь.
Смысл?
Хотя…
Последние дни мучительно хочется, чтобы он приехал.
Просто приехал, и всё.
Чтобы был со
