Существует вера своему сердцу и своим принципам. И мне было жаль, что ты тогда не был верен своим. Потому что… да, тогда сейчас все могло бы сложиться иначе.
Она снова тянется к двери палаты.
— Прости, — вырывается у меня. — Мне правда жаль, что я был таким слепым. Я понимаю, что мои слова ничего не изменят. И ничего не вернут. Но если тебе или Ване… когда-нибудь понадобится помощь — я всегда готов.
Она останавливается в последний раз. Оборачивается.
— Спасибо, — говорит спокойно. — Но мы справимся сами. Мы всегда как-то справлялись.
И после этого она заходит в палату и закрывает за собой дверь.
Щелчок замка раздается слишком громко.
Я остаюсь стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь, и понимаю, что это ощущение самое невыносимое из всех. Не злость. Не ненависть. А осознание того, что ты опоздал. И что назад дороги больше нет.
Глава 31
Захлопываю дверь палаты слишком резко. Почти грубо. Сама не ожидаю от себя этого движения, но иначе нельзя — если задержусь хотя бы на секунду, если позволю себе еще один вдох там, в коридоре, я расплачусь прямо при нем. А этого я не могу допустить.
Прислоняюсь спиной к двери и закрываю глаза. Горло сжимает, будто в него засыпали мелкий песок. Слезы подступают внезапно, предательски быстро, и я торопливо вытираю их тыльной стороной ладони, почти злюсь на себя за эту слабость.
Я же была уверена, что все это давно в прошлом. Что я отпустила. Пережила. Переплавила боль во что-то нейтральное, холодное, безопасное. Тогда почему сейчас, после его слов, у меня внутри так тянет, будто кто-то задел старый, плохо заживший шрам?
Я делаю глубокий вдох. Еще один.
Это просто момент. Секундная слабость. Он сейчас один, ему плохо, он чувствует вину — вот и говорит красивые слова. Людям вообще свойственно жалеть о прошлом, когда настоящее трещит по швам. Ничего больше. Мне нельзя подпускать его ближе. Ни на шаг. Ни на мысль.
Я отхожу от двери и машинально поправляю плед на кровати Вани, хотя он сейчас не здесь. Пальцы дрожат. Я сжимаю их в кулак, заставляя себя собраться.
И тут я слышу шаги.
Там, в коридоре.
Медленные. Нерешительные. Он ходит туда-сюда. Не уходит. Не разворачивается к выходу. Он ждет.
Эта простая мысль почему-то бьет сильнее, чем все его слова. Я прижимаюсь лбом к холодной поверхности двери и вдруг, против своей воли, проваливаюсь в воспоминания.
Десять лет.
Целая жизнь.
Я вспоминаю, как жила эти годы. Как рядом появлялись мужчины — внимательные, надежные, удобные. Кто-то звал на свидания, кто-то предлагал «попробовать», кто-то был готов взять ответственность. Я никого не отталкивала грубо, но и никого не подпускала по-настоящему. Ни разу у меня внутри не щелкнуло так, как тогда, много лет назад.
Я говорила себе, что это нормально. Что возраст не тот. Что в зрелости не влюбляются — договариваются. Строят отношения из компромиссов, привычек, удобства. Любовь — это для юных и наивных.
Я верила в это.
Пока снова не увидела Егора.
И пока не поняла, что сердце — глупое, упрямое — вздрагивает до сих пор. Несмотря ни на что. Несмотря на годы. Несмотря на боль. Я могу сколько угодно прятаться за маской равнодушия, злости, презрения, но тело помнит. Я помню его запах. Его манеру говорить. Его привычку брать на себя решения, не спрашивая, но всегда доводя дело до конца.
И да, мне до сих пор это нравится.
И от этого становится еще страшнее.
Потому что память никуда не делась. Потому что разум помнит, как легко он поверил чужим словам. Как выставил меня за дверь. Как не дал даже шанса объясниться. Предательство не стирается временем. Его можно приглушить, но не удалить.
Я закрываю глаза и делаю медленный вдох. Нет. Не сейчас. Сейчас есть только Ваня. Только операция. Только ожидание.
Я поднимаюсь и подхожу к окну. За стеклом серое утро, машины, люди, чьи жизни идут своим чередом. Мир не остановился. Хотя для меня он застыл.
И вдруг дверь палаты резко открывается.
Я вздрагиваю и оборачиваюсь.
В палату почти вбегает медсестра. Молодая, с уставшими глазами, та самая, которая отвозила Ваню на операцию. Она замирает у порога, будто не решается сделать шаг дальше.
— Как… — голос ломается еще до того, как я успеваю договорить. — Как операция? Как Ваня?
Она делает шаг, потом еще один. И вдруг отводит взгляд.
У меня внутри что-то обрывается.
— Операция… — начинает она и замолкает.
Я хватаюсь за спинку стула, потому что ноги внезапно становятся ватными.
— Не молчите, — почти шепчу я. — Я должна знать.
Она наконец поднимает на меня глаза. Медленно. Нерешительно. Будто хочет задержать эти мгновения.
— Операция Вани… Пошла не по плану.
Глава 32
Я почти бросаюсь к медсестре.
Даже не понимаю, как оказываюсь так близко. Мои пальцы цепляются за рукав ее халата, ногти больно впиваются в ткань. В голове стоит гул, будто кто-то резко включил в палате вытяжку.
— Что с моим сыном? — голос срывается, становится чужим, высоким. — Вы сказали, что операция пошла не по плану. Что это значит? Что с Ваней⁈
Медсестра бледнеет.
Она явно была не готова к моей панике и ужасу, который наверняка читается в глазах.
— Пожалуйста… отпустите мою руку, — говорит она тихо, почти шепотом. — Я правда пока не могу ничего сказать. Мне не сообщают деталей.
— Как это не можете⁈ — меня трясет. — Это мой ребенок! Вы обязаны знать! Вы же там были! Вы все сами видели!
Она качает головой, и от этого жеста внутри что-то окончательно рушится.
— К сожалению, нет. Моей квалификации не хватит, чтобы дать вам достоверную информацию И единственное, что мы можем сделать сейчас, это ждать, — повторяет она заученно. — Агапов в операционной. Он делает все возможное.
Имя хирурга звучит как пустой звук. Все слова вообще теряют смысл.
— Ждать?.. — переспрашиваю я почти без голоса.
Медсестра кивает, отступая к двери.
— Как только появится информация, вам сообщат.
Она аккуратно выскальзывает за дверь, словно боится снова меня спровоцировать.
Я делаю шаг и останавливаюсь. Ноги будто не мои. Сердце колотится так сильно, что больно в груди. Я смотрю в одну точку на стене. Маленькое пятнышко, трещинка в краске, и я цепляюсь за нее взглядом, как за якорь.
Мне становится трудно дышать.
Воздух будто густеет, застревает в горле. Я пытаюсь вдохнуть глубже, но не выходит. Руки начинают дрожать,
