сначала мелко, потом сильнее. Пальцы немеют.
«Спокойно. Спокойно. Это просто страх. Это пройдет», — говорю я себе, но слова не работают.
Перед глазами все плывет. В ушах шумит. Мне кажется, что я сейчас упаду. Что потеряю сознание. Что если я закрою глаза, то больше их никогда и не открою.
И вдруг что-то теплое ложится мне на плечи.
Я вздрагиваю.
Плед?
Я медленно поворачиваю голову и вижу Егора.
Он стоит на предельно близком расстоянии, но сейчас это волнует меньше всего. Его лицо напряженное, собранное, челюсть сжата. Он молча укутывает меня плотнее, будто боится, что я рассыплюсь.
— Дыши, — говорит он ровно, твердо. — Слышишь меня? Дыши со мной.
Он показывает вдох. Медленный, глубокий. И выдох.
Я пытаюсь повторить. С первого раза не получается. Но со второго выходит чуть лучше.
— Я сейчас пойду и разберусь, — продолжает он так же спокойно, будто это обычный деловой вопрос. — Я найду Агапова. Узнаю все. Ты побудь здесь, хорошо?
Я киваю, потому что сказать ничего не могу.
Он еще секунду смотрит на меня, будто проверяет, держусь ли я, а потом отходит. Его шаги гулко звучат в коридоре и быстро исчезают.
Время растягивается.
Минуты превращаются в липкую, тягучую массу. Я хожу по палате, потом сажусь, потом снова встаю. Считаю плитки на полу. Смотрю на часы. Они будто издеваются, стрелка двигается слишком медленно.
Проходит, наверное, час. Может, больше. Я уже не понимаю.
И вдруг дверь снова открывается.
Я вскакиваю так резко, что темнеет в глазах, когда вижу первые очертания каталки в дверном проеме.
Мысль поражает меня, будто гром.
Неужели это он? Мой сын?
Глава 33
Каталку медленно завозят в палату.
Белые борта, простыня, очертания знакомого тела. И внутри все обрывается. Ваню бледный, непривычно тихий, ресницы лежат на щеках, грудь едва заметно поднимается под тканью.
— Ваня… — вырывается у меня, и я уже делаю шаг вперед, но вижу, как следом за каталкой заходит он.
Агапов.
Высокий, слишком спокойный для человека, у которого операция пошла не по плану.
Хирург идет без халата, в темно-синей форме, с усталым, но собранным лицом. Он закрывает за собой дверь, и этот звук будто ставит точку. Дальше отступать некуда.
Во мне что-то ломается.
Я резко разворачиваюсь к нему и иду прямо на Агапова, не чувствуя пола под ногами.
— Что вы с ним сделали⁈ — голос срывается и становится почти криком. — Почему он без сознания⁈ Вы же сказали, что операция пройдет нормально!
Я почти хватаю его за ворот рубашки. Руки дрожат, ногти впиваются в ткань его формы. В голове звучит лишь одна мысль: если с моим сыном что-то случилось, я…
— Таня! — слышу рядом внезапный голос Егора.
Он встает между нами и ловко перехватывает мои запястья.
— Стой. Пожалуйста. Дай ему сказать.
— Отпусти! — я вырываюсь. — Ты вообще понимаешь, что происходит⁈
— Понимаю, — тихо отвечает он.
— Именно поэтому прошу, чтобы ты выслушала.
Я дышу часто. Мир качается. Но я все-таки делаю шаг назад. Не потому что хочу, а потому что, если честно, уже утратила все силы бороться.
Агапов смотрит на меня внимательно, без раздражения, без защиты. Как врач, который привык к чужой боли.
— Я объясню, — говорит он наконец. — Но скажу сразу, что если вы намерены кричать, то лучше сделайте это после. Сейчас важно, чтобы вы поняли.
Я молчу. Это максимум, на что я способна.
— Операция шла по плану первые два часа, — продолжает он. — Реконструкция передней крестообразной связки, фиксация, проверка стабильности сустава. Но в процессе мы обнаружили то, чего не было видно на снимках.
Он делает паузу.
— У вашего сына оказалась врожденная слабость зоны роста в области большеберцовой кости. Проще говоря, кость в этом месте еще формируется, и стандартная фиксация могла привести к ее повреждению в будущем. Через год, через два. При росте, при нагрузках.
Я чувствую, как холод расползается по спине.
— По протоколу, — продолжает Агапов, — в таком случае операцию прекращают. Фиксируют минимально. Рекомендуют отказаться от профессионального спорта. Это безопасно. Для врача.
Он смотрит мне прямо в глаза.
— Но небезопасно для мальчика, который мечтает бегать.
— И что вы сделали? — шепчу я.
— Я изменил технику, — спокойно отвечает он. — Использовал другую точку фиксации, обошел зону роста. Это сложнее. Рискованнее. Такой метод не одобрен для пациентов его возраста, потому что требует ювелирной точности и длительной реабилитации.
— Вы… нарушили протокол? — мой голос еле слышен.
— Да, — просто отвечает он. — Я его нарушил.
В палате становится слишком тихо.
— Если бы я ошибся на миллиметр, — продолжает Агапов, — ваш сын мог бы остаться хромым. Или вообще потерять подвижность колена. Но если бы я этого не сделал, то он бы точно никогда не вернулся в большой спорт.
— Почему… — у меня перехватывает горло. — Почему вы на это пошли?
Агапов медленно выдыхает.
— Потому что видел его. Его характер. Его упрямство. И потому что один человек очень настойчиво убеждал меня, что этот мальчик не имеет права потерять шанс.
Я невольно смотрю на Егора.
Он стоит молча, с каменным лицом, но я вижу, как напряжены его плечи.
— Теперь, — продолжает хирург, — у меня будут проблемы. Один из ассистентов понял, что я изменил методику. Скорее всего буду разбирательства.
— Тогда зачем… — я не договариваю, потому что хирург меч обрыве.
— Потому что я врач, — отвечает он. — А не какой-нибудь трусливый чинуша.
Он переводит взгляд на каталку.
— Сейчас ваш сын без сознания из-за наркоза. Это нормально. Колено стабильно. Связка держит. Дальше все будет зависеть от него. От реабилитации. От силы духа.
Я делаю шаг к Ване, беру его за руку. Она теплая. Живая.
— Он будет ходить? — спрашиваю я, не поднимая глаз.
— Да.
— Бегать?
— Да.
Я поднимаю на него взгляд.
— Играть?
Агапов чуть улыбается.
— Если он действительно такой упрямый, как вы, то его ждет большая карьера.
И в этот момент Ваня вдруг шевелится.
Его пальцы слабо сжимают мою ладонь.
— Мам… — хрипло, почти неслышно.
Я всхлипываю и наклоняюсь к нему, уже не сдерживаясь.
— Я здесь, — шепчу. — Я рядом.
Глава 34
Я держу Ваню за руку и боюсь отпустить, будто он может исчезнуть, если я разожму пальцы. Его ресницы дрожат, он морщится, будто ему снится что-то неприятное, потом снова затихает. Но он живой. В сознании. Здесь. И это чувство такое острое, такое огромное, что едва помещается во мне.
— Ваня, — шепчу я снова, наклоняясь к его лицу. — Сынок, ты меня слышишь?
Он еле заметно кивает. Губы
