принято. Отступать некуда. Спокойной ночи, Оленька. P.S. Завтра проверь остатки анкерных болтов двенадцать на сто».
Я ответила: «Я и не собираюсь отступать. Спокойной ночи, Ярослав. Болты будут пересчитаны».
Глава 24. Я не хотела… мне так стыдно…
На следующий день после подачи заявления в ЗАГС работа шла своим чередом. Я проверяла остатки сифонов, стараясь не думать о вчерашнем поцелуе в ладонь и о его сообщении про анкерные болты. Каждый раз, когда в торговый зал входил высокий мужчина, сердце на секунду замирало, но это оказывался не он. Я ловила себя на мысли, что постоянно смотрю на часы.
Именно в такой момент, когда я пересчитывала коробки с дюбелями, я услышал голос, от которого кровь застыла в жилах.
— Ну надо же, кого я вижу! Начальница всего строительного отдела!
Я медленно обернулась.
Передо мной, расставив ноги и засунув большие пальцы за ремень дорогих джинс, стоял мой бывший муж. Он сиял самодовольной ухмылкой и рассматривал меня с ног до головы, как товар на полке.
— Леха… — вырвалось у меня. — Что тебе нужно?
— Что нужно? Сантехнику выбираю, — развел он руками, оглядывая отдел. — Квартиру новую купил, надо обустраивать. А тут, говорят, консультанты хорошие работают. Особенно одна… разведенка с прицепом, но руки, говорят, золотые. И не только руки, да?
Он громко рассмеялся своим похабным шуточкам. Краем глаза я увидела, как замерла девушка-кассир, а грузчик Витя нахмурился, перестав разгружать поддон с унитазами.
— Не здесь и не сейчас, Леш, — сквозь зубы сказала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда и ярости. — Уходи.
— А что, публика мешает? — он нагло приблизился, снизив голос до ядовитого шёпота, который, однако, был слышен в наступившей тишине отдела. — Или твой новый, начальничек, не позволяет чужим мужикам к новой пассии подходить? Он тебя уже на содержание взял? Или только пробует?
Каждое слово било по больным местам, вскрывало старые раны. В глазах потемнело, а в горле встал ком.
— Заткнись, — прошептала я, но голос предательски дрогнул.
— Ой, обиделась! — с фальшивым сочувствием воскликнул он. — Ну прости, не хотел. Просто вспомнил, как ты ночами ревела, когда я уходил. Говорила, что без меня пропадёшь. И что? Не пропала. Мужика вон нового нашла. Только вот я смотрю, всё та же… несчастная и вечно униженная. Работаешь тут за копейки, пока он, наверное, в своём кабинете сидит. Он-то тебя всерьёз берёт? Или поиграется и бросит, как…
Он не успел договорить.
Откуда-то слева, из-за стеллажа с трубами, раздался голос. Негромкий, ровный, но такой, от которого по коже пробежал ледяной озноб. Голос, в котором не было ни капли его вчерашней теплоты.
— Ты закончил свои грязные консультации, мужик?
Ярослав вышел из-за угла. Он шёл не быстро, но каждая его поступь отдавалась гулко в наступившей гробовой тишине. Он был без пиджака, рукава рубашки закатаны, но в этот момент он выглядел не как директор, а как хищник, вышедший на охоту. Его взгляд, холодный и острый как скальпель, был прикован к Алексею.
Алексей на мгновение опешил и сделал шаг назад, но потом, собравшись с духом, выпрямился.
— А, это тот самый… Мы просто с бывшей женой беседуем. Старые грешки вспоминаем.
— На территории моего магазина вы можете беседовать исключительно о товарах, представленных в ассортименте, — отрезал Ярослав, останавливаясь в метре от него. Его физическое присутствие, его рост и собранная, готовая к действию энергия заставили Алексея инстинктивно отступить еще на полшага. — Всё остальное, особенно в таком тоне и с такими формулировками, я расцениваю как хамство, домогательство и причинение морального вреда моему сотруднику на рабочем месте.
— Твоему сотруднику? — фыркнул Алексей, пытаясь сохранить браваду. — Да она…
— Она — старший мерчендайзер отдела и ценный специалист, — голос Ярослава стал тише, но от этого только опаснее. — А вы — постороннее лицо, которое мешает работе. Вы либо немедленно извиняетесь перед Ольгой Антоновной и покупаете что-нибудь, желательно самое дорогое, что есть в этом отделе. Либо я вызываю охрану и составляю на вас протокол о нарушении общественного порядка с дальнейшей передачей в правоохранительные органы. Учитывая мои связи, вам обеспечена беседа в участке и административный штраф. Как минимум.
Он говорил спокойно, без криков и угроз. В его словах чувствовалась уверенность и контроль над ситуацией. Алексей побледнел и посмотрел на меня, потом на Витю, который шел к нам, скрестив руки на груди. Лицо Ярослава было каменным и серьезным.
— Да пошла ты… — буркнул он уже без прежней уверенности, развернулся и быстрым шагом, почти бегом, направился к выходу, споткнувшись о ножку выставочного умывальника.
Тишина в отделе стала оглушительной. Я стояла, сжимая планшет так, что пальцы побелели, стараясь сдержать дрожь в коленях и подступающие слёзы. Позор, гнев, унижение — всё накрыло с новой силой.
— Витя, проследи, чтобы этот господин покинул территорию гипермаркета, — абсолютно спокойно сказал Ярослав, не отрывая от меня взгляда. — И закройте отдел на пятнадцать минут на санитарную обработку.
Потом он шагнул ко мне.
— За мной, — сказал он коротко, и в его голосе прозвучала не просьба, а приказ, от которого невозможно было ослушаться.
Я, как автомат, пошла за ним по коридору, не видя ничего перед собой. Мы вошли в его кабинет. Дверь закрылась с тихим щелчком. И как только этот щелчок раздался, всё внутри рухнуло. Слёзы, которые я с таким трудом сдерживала, хлынули потоком. Я закрыла лицо руками, подавленно всхлипывая, чувствуя, как меня всю трясёт от нервной дрожи.
Я услышала, как он подошёл. Потом его руки легли мне на плечи — твёрдо, но нежно.
— Всё, Оля. Всё, уже всё. Он ушёл.
Его голос был совсем другим — низким, тёплым, успокаивающим. Он медленно развернул меня к себе и, не говоря больше ни слова, просто притянул к себе. Я уткнулась лицом в ткань его рубашки, в тёплое, твёрдое плечо, и дала волю слезам. Он не гладил меня по голове, не говорил пустых утешительных слов. Он просто стоял и держал, одной рукой обнимая за плечи, а другой прижимая к себе, давая мне выплакать весь стыд, всю накопившуюся боль и унижение.
— Прости… — выдавила я сквозь рыдания. — Я не хотела… мне так стыдно…
— Ты не должна извиняться, — тихо, но очень чётко сказал он мне прямо в волосы. — Это он должен. И он извинится. Я прослежу за этим.
Постепенно рыдания стали стихать, осталась лишь тихая дрожь и мокрое от слёз пятно на его рубашке. Я попыталась отстраниться, но он не отпустил, лишь ослабил хватку. Я подняла на него
