Кто с радостью наблюдал бы за крушением моей империи. Но этот парень? У него концы с концами не сходятся. Сорванное слияние. Не туда подшитые финансовые отчеты. Произвольная проверка властями. А теперь, черт побери, украденный список номеров. Чего он пытается добиться? Соблазнить русских украсть мой груз? Даже братва не настолько психованная. Так чего он хочет? По отдельности ни один из спровоцированных им инцидентов не был достаточно серьезным, чтобы обрушить мой бизнес. Ничто из того, что он натворил, не представляло серьезной угрозы для моей компании. Так что единственное, что приходит в голову: этот засранец охотится за мной. Не за «Руффо Энтерпрайзис». А за мной. Лично.
Я допиваю свою порцию и встаю.
— Если я увижу твоего помешанного на стрельбе брата где-то рядом с моим автопарком, это плохо кончится, Роман.
Два часа спустя я снова в самолете, лечу обратно в Бостон, зная не намного больше, чем до этого. И ни одной зацепки о том, кто, черт побери, со мной воюет. Где-то над Кливлендом приходит сообщение от Брамса.
15:17 Брамс: «На новой площадке творится полный пиздец».
Айрис— СПАСИТЕ НАШИ ДОМА! СПАСИТЕ НАШИ ДОМА!
— Ты правда думаешь, что это хоть что-то изменит? — пытаясь я перекричать ритмичный гул и поправляю плакат, чтобы случайно не заехать им по голове другому протестующему. — Миссис Диксон говорит, что они уже получили уведомления о выселении.
— Еще бы не получили, — вопит Эвелин. — Компания обещала помочь жильцам найти новое жилье, но их решение — это какая-то дыра в пятнадцати кварталах отсюда, слишком далеко для многих стариков и семей, которые живут здесь и которым непросто передвигаться. Плюс, куча квартир на верхних этажах, а лифтов нет. И я не удивлюсь, если аренду задерут еще до того, как высохнут чернила на договорах о заселении.
— Ублюдки, — говорю я сквозь зубы, поднимаю плакат с надписью «Позор вам!» и присоединяюсь к крикам собравшейся толпы.
Мы протестуем против планируемого сноса жилого дома после его продажи. Он всего в квартале от моего дома, и я проходила мимо него почти каждый день по пути на работу и обратно, так что многих нынешних жильцов я знаю лично. Они не просто соседи. Ни для меня, ни друг для друга. Они друзья. Семья. Многие из этих людей живут здесь десятилетиями. Большинство — пожилые. Но есть и немало молодых семей, которым будет не по карману переехать куда-то еще. Насколько я слышала, новый владелец даже не удосужился прийти и поговорить с ними, а просто прислал своего шестерку, чтобы сообщить всем, что они лишаются своих домов.
— А ты знаешь, что этот ублюдок собирается построить здесь вместо него? — спрашивает Эвелин между выкриками. — Какой-то тупой склад!
— Что? Разве такое вообще можно строить в жилом районе?
— Похоже, какая-то корпоративная шишка дала кому надо на лапу и протолкнула изменение зонирования на смешанное, заявив, что низкая промышленная активность поддержит местный малый бизнес, а склад станет логистическим узлом.
— То есть компания богатеет, вышвыривая людей из их домов? — Я качаю головой.
— Ага, ну, некоторым ублюдкам просто плевать.
В кармане вибрирует телефон. Хорошо, что догадалась переключить режим, иначе я бы никогда не услышала сигнал сквозь этот шум. Я быстро достаю его, чтобы проверить сообщение. Надеюсь, это Рина ответила. Я снова попросила ее узнать, нет ли у ее кузины свободных мест в закрытом мужском клубе. Я начинаю отчаиваться. Маме нехорошо. Она кажется еще более уставшей, чем на прошлой неделе, и, думаю, боли в груди усиливаются. Хотя она мне в этом не признается, что меня и беспокоит.
18:23 Рина: «Прости, подруга. Пока ничего нет. ☹ Но, может, скоро будет. Одна из девчонок думает переехать в Лос-Анджелес в следующем месяце. Мэгги сказала, что, скорее всего, возьмут кого-то на ее место. Скрестим пальцы».
И без того злые выкрики взрываются с новой силой в той части толпы, что собралась у дороги. Я сую телефон обратно в карман и вытягиваю шею, пытаясь разглядеть, что происходит. Но вижу лишь затылки людей и их поднятые постеры и плакаты.
— Может, попробуем протолкаться вперед? — спрашивает Эвелин, привстав на цыпочки. — Я нихрена не вижу.
— Хм… Не думаю, что это хорошая идея. Можешь подержать? — Я передаю ей свой плакат, чтобы забраться на возвышающуюся за мной бетонную клумбу. Учитывая время года и то, что за ней вечно не ухаживают, из земли торчат лишь несколько высохших веток. — Похоже, ситуация накаляется. Несколько парней не просто кричат. Кажется, они перешли к угрозам. Вокруг только и мелькают кулаки.
— На, держи. Помоги мне залезть.
Я хватаю оба наших плаката и протягиваю свободную руку вниз, чтобы подтянуть Эвелин к себе.
И как только я передаю ей ее плакат, у собравшейся толпы останавливается гладкий черный лимузин.
— О, гляди! Похоже, этот придурок-владелец наконец соизволил показать свою рожу! — вопит Эвелин и начинает осыпать трехэтажным матом того подонка, что превратил жизни этих людей в ад, высоко вскидывая над головой свой плакат. Я тут же присоединяюсь к ней, размахивая своим.
Шум вокруг нас стоит оглушительный. От него у меня раскалывается голова. Если бы я не знала, сколько нас тут на самом деле, подумала бы, что собралось вдвое больше народу. В первых рядах стоит женщина с маленьким ребенком, и он присоединился к общему гаму, заливаясь пронзительным плачем. Настоящий бедлам.
У обочины из машины, с переднего пассажирского сиденья, вылезает сурового вида тип и направляется открывать заднюю дверь лимузина. Из салона выходит чертовски высокий мужчина в темно-сером костюме. Как только он появляется, рев разъяренной толпы достигает нового уровня. Когда мужчина поворачивается и мой взгляд падает на его лицо, я замираю, словно окаменев.
Адриано Руффо.
Здесь. Сейчас.
По коже бегут мурашки, и в то же время в животе взлетает рой бабочек. Мое тело не может решить, как мне реагировать на этого мужчину. Страх и возбуждение сплетаются внутри в тугой узел.
Я стою неподвижно на краю клумбы и пялюсь на Руффо, который окидывает взглядом гудящую толпу, небрежно засунув руки в карманы идеально отглаженных брюк. Его это, похоже, ничуть не задевает. Ни угрозы. Ни горячие мольбы. Он просто стоит там, как всемогущий, безжалостный бог, наблюдая за людьми, которые лишаются своих домов, с черствым равнодушием. Это пугает. Как можно быть таким бессердечным?
В первых рядах женщина с плачущим ребенком кричит, что Руффо лишил ее сына единственного дома, который тот знал. Рядом с ней сгорбился, опираясь на трость, старик и показывает на здание. Я могу представить, как он
