боюсь, что не смогу ей помочь. Страх липкими лапами ухватил меня за шиворот.
Судьба поставила мне зачетную подножку, подведя к женитьбе. Помогая одной женщине, могу потерять другую. Я почувствовал, что от напряжения на висках выступил пот. Это мне страшно, а каково Ладе?
Эмоции, как голубые искры, раскаляли пространство вокруг нас. То опаляя пламенем страсти, то окутывая теплотой душевной близости, теперь вот какая–то отчаянная безысходность. Мне казалось, что я сплю и вижу отвратительный, пугающий сон, в котором жизнь висит на волоске и нужно бежать, орать, махать кулаками, а я, словно паралитик не могу пошевелить и пальцем. Будто макнули в вязкую смолу с головой, и самому нет шансов выбраться. А мне еще нужно вытаскивать Ладу.
Я скосил глаза. Она сидела прямо, очень напряженно, до побеления переплетя свои длинные, аристократичные пальцы.
Я выдохнул, в конце концов – кто тут мужик – и накрыл их правой рукой.
– Лада, из любого положения есть выход. Для тех, кто не понимает человеческого языка, существует язык кулака. Я не посмотрю, что он почти родственник, и поговорю с ним по–мужски. И пусть там пищит про уголовную ответственность за угрозы. Почему ты не можешь развестись? Он адвокатов пачками закупает? Так я тебе сказал, мне тоже есть чем расплатиться.
Лада повернула голову, и от ее взгляда меня снова будто током прошибло. Боль и отчаяние, смешанные с трогательной благодарностью обожгли мою душу.
– Спасибо, Дань–и–ил!
Я словно ручной медведь, которому почесали брюхо, расплылся в идиотской улыбке и едва не заурчал от блаженства. От ее манеры произносить мое имя, подчеркнуто растягивая «И», у меня по коже разбегались сладкие мурашки. Это было так лично и ласкающе, что я едва мог дышать. Мне казалось, что она хочет сказать: «Даня», но стесняется. Не зря говорят, что самое сладкое слово для человека – это его имя. А для такого неизбалованного, как я, оно слаще вдвойне. Но сейчас не время упиваться мимимишками.
– Спасибо скажешь, когда решим проблему. А пока изложи ее, – спрятав поглубже свое маленькое удовольствие, я перешел к делу.
Мой хрупкий лотос, моя девочка недоверчиво покачала головой.
– Никто не поможет, – тихо сказала она.
– Лада! Не может быть, чтобы у задачи не было решения!
– Может! С порядками Евросоюза не потягаешься. – Видно было, что ей тяжело говорить, но не наседать я не мог. Иначе все останется как есть.
– Я хочу знать, – может быть излишне категорично потребовал я, но мне дипломатом не быть, с этим я смирился. И если эта женщина предназначена мне Судьбой, значит, и ей придется смириться и принять меня таким, какой есть.
– Это случилось больше года назад. Я уже была готова убежать с Анечкой в родной город, и в пылу скандала у меня вырвались неосторожные слова. Я крикнула, что лучше буду работать уборщицей, но никто не посмеет больше и пальцем меня тронуть.
Омар, очевидно, понял, что я не шучу, и, как говорят, стал шелковый. А я, глупая, расслабилась. Начала собирать документы в школу для Анечки. Он меня не обижал, а наоборот, стал более внимательным.
Сказал, что ребенку будет полезно начать знакомиться с культурой других стран, а не только с пляжами. Мы полетели в Англию, путешествовали по стране, и это было так интересно и увлекательно, что я забыла все унижения и снова поверила, что у нас все может наладиться. Он был заботливым, выполнял наши все хочухи, и Анютка, побаившаяся отца, тоже оттаяла. Она щебетала, не умолкая, а я была настолько счастлива от этих перемен, что не замечала раздражения мужа, иногда вырывавшееся из–под контроля. Мы приехали в Солсбери, и он предложил сходить на экскурсию в пансион для девочек, который располагался в старинном замке. Поскольку все еще были на каникулах, то мы совершенно свободно гуляли по территории. Потом нам даже предложили чай, поскольку подошло традиционное время Five O’clock (пятичасового чая).
И больше я ничего не помню. Я очнулась в больнице. Во рту был мерзкий металлический привкус, голова казалась медным котелком, по которому методично лупили железным прутом, потому что все звенело.
Позвали Омара. Я и так плохо соображала, а глядя в его змеиные глаза, чуть снова не потеряла сознание от дурного предчувствия.
Пересохшими губами я еле выговорила:
– Где Анечка?
– Анна будет учиться в пансионе. Там получит прекрасное образование и манеры. Мы будем забирать ее на каникулы. Или сами будем летать проведывать ее. Это очень престижный и дорогой пансион, так что будь благодарна. А ты хотела ее в свой Зажопинск увезти, чтоб с детьми алкашей ходила в одну школу, научилась материться и пить–курить, а то еще и на наркоту бы подсела. Сама знаешь, окружение играет решающую роль.
Если свежий огурец засунуть в банку с солеными, у него нет ни единого шанса не стать таким же, как и остальные. Надеюсь, ты это своей тупой головой понимаешь? Поэтому говорю сразу, как есть. У меня двойное гражданство, и я ребенка оформил единолично, твое согласие здесь на хрен никому не нужно. Так что если вдруг придет в голову безумная идея забрать Анну, просто знай – тебе ее никто не отдаст. Они строго соблюдают букву закона. И даже не выпустят из страны – привлекут к ответственности за похищение. Я ее единственный представитель.
Лада замолчала, а у меня комок в горле стоял от невозможности выплеснуть эмоции. Я, конечно, не понаслышке знал, что этот упырь способен на подлость, но сотворить такое! Теперь я понял, откуда в этих зелено – бедовых глазах такая безысходность. Раньше, чем дочери исполнится восемнадцать лет, Лада не сможет ее забрать сама. Только муж.
Вот сейчас я окончательно осознал, как выглядит уродливая морда беспомощности. Внутри словно что – то оборвалось. Ведь при таком раскладе, мы даже видеться с ней не сможем, потому что этот вурдалак мигом отсканирует ситуацию, и тогда даже страшно представить, что он может сделать.
– Теперь ты понимаешь, что я не могу быть твоей женщиной? – Слезы блестели в ее глазах, голос дрожал, а я хотел башкой биться о лобовое стекло, только бы не разворачивало душу, как разрывные пули, это мерзкое чувство бессилия. Но если мне так хреново, то каково же ей выносить эту каждодневную муку?! Так ведь и с ума сойти недолго. Я сжал челюсти так, что едва эмаль не посыпалась. У меня нет права быть слабаком. Сказать сейчас:
