пошла к двери.
— Кирилл, — сказала, уже повернув ручку.
Он поднял взгляд.
— Я… — слова застряли на секунду. — Я правда стараюсь. Доверять. Тебе. Себе. Всем. Если я где-то буду… — я поискала слово, — косячить — не молчи. Говори.
Он на секунду прикрыл глаза, потом кивнул:
— Это я умею.
— Я знаю, — кивнула я. — Вот именно поэтому я здесь.
И вышла, прикрыв за собой дверь.
4. Дом: мирная жизнь между двумя войнами
Дома пахло курицей с картошкой.
Так пахло моё детство — субботние обеды у бабушки в Твери, когда весь подъезд сходился на запахи.
За столом — мама, папа, Тая, Макар. Как будто нормальная семья. Как будто нет войны, скандалов, статей, фондов, модных домов.
— А вот и наша звезда, — сказал папа, вставая, чтобы помочь мне снять пальто. — Сегодня нас в Твери все уже обсудили. Даже продавщица из «Пятёрочки». Она сказала: «Вы видели? Там у вас Громова на всю Москву светится!».
Я рассмеялась — устало, но искренне.
— Надеюсь, они хотя бы не обсуждали мой синяк, — сказала, кивая на фиолетовую полоску.
— Обсуждали, обсуждали, — хмыкнула мама. — Но мы всем сказали, что это ты дверью Андрею врезала. Пусть боятся.
— Мама, — возмутилась Тая, — ты же говорила, что не будешь врать.
— Это не ложь, это художественный образ, — отмахнулась та. — Хотя я бы на твоём месте, Снеж, уж точно ему дверью…
— Ма! — одновременно хором сказали мы с Таей.
Макар, не вникая, влез на меня, обняв за шею.
— Мам, — прошептал на ухо. — А ты будешь ещё делать такие… парады с платьями?
— Буду, — ответила я. — Если не помру от страха раньше.
— Не помрёшь, — уверенно заявил он. — Ты у нас как супергерой. Они не дохнут, пока зло не побеждено.
Я прижалась щекой к его тёплым волосам.
Супергерой. С синяком и зайчиками под глазами.
Мы сели ужинать. Папа рассказывал истории из Твери, мама — как соседки «все в восторге, даже Марья Ивановна, которая никого никогда не хвалила», Макар лепил дракона из картошки, Тая молча скроллила телефон под столом.
Я чувствовала: она что-то скрывает.
После ужина, когда посуду помыли и Макар отправился строить очередной космодром из стульев, Тая зашла ко мне в комнату.
— Мам, — сказала она, запирая за собой дверь. — Есть ещё один момент. Про папу.
Я напряглась:
— Что он ещё сделал?
Она вздохнула:
— Не сделал. Написал. — Протянула мне телефон.
На экране — переписка «Папа» — «Тая».
Последние сообщения:
Папа: «Ты взрослая девочка. Ты же понимаешь, что мама сейчас просто ведётся на игру этого Гордеева? Он ей делает красиво, а потом уйдёт. Я не хочу, чтобы ты потом её собирала по кусочкам.»
Тая: «А ты когда уходил, тоже обо мне думал, да?»
И — его ответ, присланный полчаса назад:
«Я был дураком. Но хоть теперь пытаюсь сделать всё правильно. Ты же знаешь, я тебя люблю. И маму люблю. По-своему. Всегда любил.»
У меня внутри всё скрутило.
— Я не отвечала пока, — сказала Тая. — Я… не знаю, что ему сказать. И… хотела, чтобы ты знала.
Я сжала пальцами переносицу. Голова заболела новой волной.
— Мам, — заглянула она мне в глаза. — Ты… ты всё равно… не вернёшься к нему, да?
Вопрос — ножом по старому шраму. Там уже заросло, но ещё чувствительно.
— Нет, — тихо сказала я. — Даже если он сто раз напишет, что любит. Это не отменяет всего, что было. И… того, что он делает сейчас.
Она кивнула. Губы у неё дрогнули.
— Просто… — она села рядом, сжав ноги, — у меня иногда такое чувство, будто я должна выбирать. Между ним и тобой. И это… очень больно.
Я обняла её, прижимая к себе.
— Ты не должна выбирать, — прошептала. — Никогда. Его — как папу. Меня — как маму. Наши разборки — не твоя война. Это мы с ним… — я сглотнула, — взрослые идиоты. А ты — ребёнок. Ты имеешь право любить нас обоих. И злиться на обоих тоже.
Она кивнула, уткнувшись лбом мне в плечо.
Мы сидели так долго. Я чувствовала её вес, тепло, еле заметный запах её шампуня с малиной. Она уже почти моя ростом. Ещё чуть-чуть — и будет смотреть на меня сверху вниз.
— Мам, — тихо сказала она через какое-то время. — А если у тебя… получится с вот этим… — она неопределённо повела рукой, — Кириллом… Он… он не будет, как папа?
Я закрыла глаза.
Картинка всплыла сама: его руки на моих рёбрах, его голос у уха, его честное «я не умею» и не менее честное «я хочу».
Я не могла обещать ей того, в чём не была уверена.
— Я не знаю, — честно ответила. — Никто не знает, что будет. Но… — я чуть сильнее прижала её, — я знаю только одно: второй раз я себя не предам. Не отдам свои мечты, свою работу, свою свободу. Ни ради кого. Если он… — я выдохнула, — сможет быть рядом с такой мной — тогда посмотрим. Если нет — тогда нет.
Она кивнула, и я услышала её тихое:
— Я в тебя верю. Сильнее, чем в него. И… чуть-чуть меньше, чем в себя.
Я рассмеялась — хрипло, но от сердца.
— Правильные приоритеты, — сказала. — Так и держи.
В ту ночь я всё-таки легла пораньше. Не потому что не было дел. Потому что моё тело — это единственный инструмент, который точно не купит никакой фонд и не отнимет никакой бывший муж. И если я его загоню — не будет ни «Свободы», ни свободы.
Перед тем как уснуть, я взяла телефон.
Сообщение от: Кирилл.
«Как вы? Не передумали работать со мной после сегодняшнего цирка?»
Я улыбнулась в темноте.
Напечатала:
«Передумала. Теперь придётся работать ещё жёстче. Для компенсации морального ущерба.»
Пауза. Ответ:
«Справедливо. Завтра в 8:30 — завтрак в офисе. Покажу, как выглядят настоящие таблицы ада.»
Я чуть подумала.
«Я сама — таблица ада. Не испугаюсь.»
Три точки. Потом:
«Посмотрим, Громова. Спокойной ночи. Не пытайтесь сегодня спасать мир. Максимум — себя.»
Я положила телефон на тумбочку.
Спасать себя.
Эта мысль показалась мне одновременно эгоистичной и… правильной.
Я уснула. Без кошмаров. Без паники. С какой-то тихой, странной уверенностью, которой не было у меня очень давно:
Да, впереди — война, кроты, фонды, Андрей, собственные тараканы. Да, я могу снова ошибиться. Да, я могу снова разбиться.
Но теперь я — не мебель.
Я — Снежана Громова. Женщина в теле, которое дрожит от страха и желания. Мать двоих детей, у которых хватает мудрости на двоих взрослых. Волчица, которая научилась не только выживать,
