весь на взводе и отчаянно хотел покончить с этим.
Дверь наконец-то распахнулась, открывая одинокий стул для меня по эту сторону стола и человека, которого я так хотел увидеть, который прочно сидел по другую сторону за стеклом, разделявшим нас.
— Бэнни, — вздохнул я, впиваясь в него глазами, мои плечи опустились, а сердце бешено заколотилось при виде единственного мужчины, которого я когда-либо любил, в то время как он оставался бесстрастным и неподвижным передо мной.
Я поспешил в комнату, опустился на кресло и придвинул его как можно ближе к стеклу, не обращая внимания на мужчину позади меня, который предупреждал меня о правилах этого визита.
— Ты пришел, — вздохнул я, потому что было несколько случаев, когда он не появлялся, и эти случаи почти сломили меня.
Я даже оказался в изоляторе, привязанный к кровати для собственной безопасности после того, как несколько раз бросался лицом в стену своей камеры, когда он отказывался прийти.
Он был мне нужен. Он был мне чертовски нужен, и он знал это.
Когда он отказался позволить мне навестить его в тюрьме, у меня были наркотики, кровь и шлюхи, чтобы отвлечься от боли нашей разлуки, но здесь у меня не было ничего. Никого. Только время между его визитами и блаженство его компании, когда он приезжал.
— Ты выглядишь как дерьмо, Дэн, — грубо сказал Бэнни, его рука потянулась к карману, словно он надеялся достать из него сигарету, а затем опустилась на колени, когда он вспомнил, что они вычистили его карманы по дороге сюда.
— Я уже заплатил? — прошипел я, наклонившись к стеклу так близко, что мой лоб прижался к нему, в то время как он оставался неподвижным и стоически сидел на своем пластиковом стуле. — Ты собираешься потянуть за ниточки и вернуть меня домой?
Я спрашивал его об этом каждый раз, когда он приходил сюда, и его ответ никогда не менялся. Но он изменится. Однажды это произойдет. Он нуждался во мне так же, как и я в нем. Вот почему он приезжал. Почему он приезжал, несмотря ни на что.
— Ты никогда отсюда не выберешься, Дэн, — холодно ответил он. — Твое место в этом месте, и ты сгниешь в нем же.
В моем горле зародилось хныканье, звук причинял мне боль, так как шрамы, оставшиеся от того места, где я пытался покончить с жизнью, усугублялись шумом. Теперь мой голос был другим. Многое теперь было по-другому. Но я все еще противился, и он тоже. Это должно было что-то значить.
— Ты не должен продолжать наказывать меня, — сказала я, не в силах сдержать мольбу в своем голосе. — Я обещаю, что больше не буду прикасаться к шлюхе. Ты знаешь, что я умею хорошо играть. Я буду вести себя с ней очень хорошо, клянусь.
Мой язык высунулся, чтобы смочить губы, пока я думала о том, как я могла бы поиграть с русской сучкой. В любом случае, это было бы приятно для одного из нас, это не было ложью. А когда она уйдет, и ее яд уйдет вместе с ней, он вспомнит, кто он. Он вспомнит, что это были я и он.
— Ты знаешь правила, — прорычал он, его глаза вспыхнули жестокостью, которую мы оба так любили. — Ты не говоришь о ней или о ком—то из них. Ни единого гребаного слова, Дэн, или я уйду, и ты можешь лазить по стенам здесь следующие шесть месяцев без единого гребаного слова от меня.
— Нет, — задыхаясь, я потянулся к нему и вместо этого ударился о стекло, пока мои пальцы искали путь к нему, несмотря на это.
Бэнни переместился в своем кресле, его глаза были такими же непрощающими, как и всегда, когда он приходил ко мне, но он все равно пришел. Это было доказательством его любви ко мне, даже когда он хотел это отрицать.
— Ты знаешь, что я сделаю, если ты перестанешь меня навещать, — предупредил я, коснувшись шрама на шее в доказательство своей способности выполнить эту угрозу.
— Иногда я думаю, что должен просто позволить тебе сделать это, — мрачно ответил он. — Перерезать себе горло, повеситься, да что угодно. Только потом я вспоминаю, что смерть слишком хороша для тебя, брат. Так что если мое посещение этого места обеспечит твои страдания, тогда я с радостью заплачу за них.
Я рассмеялся, покачав головой.
— Ты не хочешь, чтобы я страдал. Ты пришел, потому что мысль о мире без меня для тебя так же болезненна, как и мысль о мире без тебя для меня.
— Неа. — Бэнни поднялся на ноги, и мое сердце забилось в панике, когда я поняла, что он уже собирается уходить. Он оставит меня здесь, и я снова останусь один, без ничего, кроме моей пустой камеры и еще более пустой жизни, чтобы составить мне компанию до следующего его прихода. — Дело не в этом, Дэн. Потому что у меня уже есть мир без тебя, и позволь мне сказать тебе, что цветы никогда не пахли так сладко. Когда я выйду за дверь, я забуду, что ты вообще здесь, пока я буду жить своей жизнью с людьми, которых люблю, и мои мысли никогда не будут блуждать по твоему пути. Но ты... ты будешь думать обо мне, не так ли?
— Ты знаешь, что буду, — шипел я, яд его слов обжигал меня и заставлял мою голову кружиться от бешеных, пугающих мыслей.
— Да. Ты будешь сидеть в своей камере, чахнуть и гнить, а я забуду о тебе. Мои слова будут преследовать тебя и причинять боль, и пока они будут преследовать тебя, я хочу, чтобы ты помнил, что причина их боли в том, что ты причинил боль мне. Око за око, Батчер. Помнишь, как папа говорил это?
— Папа думал, что мы вместе будем править преступным миром, — крикнул я, когда он двинулся к двери. —Ты разбиваешь его сердце, не выполняя это наследие.
Бэнни рассмеялся, широко распахнув дверь.
— Ты забываешь, Дэнни, что у папы никогда не было сердца. Развлекайся, тоскуя по мне, пока меня нет — потому что я уже забыл, что вообще здесь был.
Он захлопнул за собой дверь, и я зарычал, требуя, чтобы он вернулся, выкрикивая его имя, хотя оно разрывало рубцовую ткань в моем горле и заставляло
