крошечных шортах и топе, с золотистой от солнца кожей — ее детство в Неваде явно принесло свои плоды, поскольку она вдыхала жар африканского солнца так, словно была пеликаном или еще каким-то дерьмом.
— Ну, не все мы созданы для такого климата, — ворчал я, поправляя мощное оружие и резко выдыхая воздух, который был слишком горячим, на мой вкус.
— Нам надоело это слушать, Черч. Почему бы тебе просто не намазаться кремом от загара и не вернуться в отель, если ты не можешь выжить здесь? — предложил Бэнни, и я тоже на него нахмурился.
Бэнни тоже получил золотистый поцелуй от неумолимого солнца, которое светило здесь, испепеляя нас, нормальных англичан, до хруста. Это было неестественно. Не для меня. Мне нужен был сильный ливень и штормовой ветер в моей жизни.
Фрэнк усмехнулся, потому что, конечно же, его кожа тоже прекрасно справлялась с этим дерьмом. Я ненавидел их. Всех до единого. Почти так же сильно, как я их любил.
Вот он я, пекущийся в южноафриканской пустыне, с красной как омар кожей, независимо от того, насколько больше фактора, чем пятьдесят, я намазал, и в довершение всего, комары думали, что я на вкус как бурбон высшего сорта. Но не другие, о нет. У них не было укусов на лодыжках размером с гребаный грецкий орех, не так ли? Очевидно, моя кровь была охуенным комариным героином, и каждый из этих крошечных пиздюков, выпивших ее, рассказал об этом еще сотне своих приятелей.
— Я думал, что это должен быть медовый месяц, которым мы все сможем наслаждаться, — ворчал я, и я был уверен, что к этому моменту их всех уже тошнило от моего дерьма, но я ничего не мог с собой поделать, я просто не создан для такой жары. — “Как насчет сафари? — сказал ты. — Это будет весело, — сказал ты. Ну, это не мое представление о веселье, и я хочу, чтобы это было известно. Я не склонен к экстремально высоким температурам, и когда я умру от рака кожи через двадцать лет, я хочу, чтобы вы все помнили, что это была ваша вина”.
— Как насчет этого? — предложила Аня, переместившись так, что она опиралась на локти и наклонила свой вес в сторону, чтобы округлый бугорок ее живота не был прижат к земле, где мы все лежали в ожидании нашей добычи. С нового ракурса я мог видеть татуировку незабудки, которую она сделала поверх шрама, куда ее подстрелил этот ублюдок Дэнни, и мое сердце забилось чуть сильнее. Мне чертовски нравилась эта метка на ней. — Если ты попадешь с первого выстрела, то сможешь провести всю ночь наедине со мной. Как захочешь, все, что пожелаешь. Фрэнк и Бэнни могут пойти напиться в баре, а я буду исключительно твоей.
— Почему я чувствую здесь какое-то но? — подозрительно спросил я, когда ни Бэнни, ни Фрэнк не возразили против этого, дав мне понять, что они, должно быть, уже в курсе этого плана.
— Но, — сказала Аня, подтверждая мои подозрения, ее губы сложились в злобную ухмылку, которую я хотел поцеловать, чтобы убрать с ее лица. — Ты не можешь жаловаться на солнце, жару, солнечные ожоги, комаров или на то, что "кухня не соответствует твоей британской конституции"...
Остальные присоединились, цитируя мне это изречение, и я нахмурился, потому что это, черт возьми, не так, и они это знали. У меня начинались желудочные спазмы при одной мысли о том, что бы, блядь, могло быть в меню на сегодняшний вечер — мы остановились в пятизвездочном эксклюзивном номере с жирафами, которые высовывали свои головы в окна во время завтрака, черт возьми, почему я не мог просто съесть хорошую булочку с чипсами на ужин?
— А вот и нет, — пробормотала я раздраженно.
— Нам надоело это слушать, — твердо сказал Бэнни. — Так вот в чем дело, Черч. Заткнись, сделай убойный выстрел и проведи ночь, утопив свои печали, зарывшись членом между бедер нашей женщины без пугающей реальности того, что тебе придется конкурировать со мной и Фрэнком за ночь. Или продолжай “сучить”, как маленькая сучка, и проведешь ночь в гамаке для сучек.
— Что это за сучий гамак? — спросил я.
— Это гамак на веранде, где ты даже не сможешь увидеть, что мы делаем с Аней, чтобы она так громко стонала, и тебе придется держать один глаз открытым на случай, если ночью придут хищники, — услужливо объяснил Фрэнк. — Плюс мы уберем твою москитную сетку и дадим им порезвиться.
— Звучит как ад, — сказал я.
— Тогда тем более есть повод сделать убойный выстрел и заткнуться со своими “сучками”, да? — предложила Аня, ее внимание переключилось с меня, когда она снова посмотрела в прицел своей винтовки.
— Вызов принят, — ответил я, снова поднял винтовку и выпустил длинный вдох, снова глядя на слона через прицел.
Прошло несколько минут, пока мы все молчали и ждали идеального выстрела, рассматривая длинные белые бивни потрясающего животного и зная, что мы будем хорошо вознаграждены, когда убьем его.
— У меня есть выстрел, — зашипел Бенни.
— Ну и хуй с тобой, — прорычал я в ответ, глядя на группу охотящихся на крупную дичь придурков, которые подкрадывались ближе через длинную траву на вершине холма на другой стороне долины к слонам.
— Я держу мудака на мушке, — объявил я, выстраивая свой выстрел прямо между глаз богатого ублюдка, когда он поднял ружье.
— У меня тот, что слева, — ответила Аня.
— У меня правый, — сказал Фрэнк.
— Тогда, наверное, я беру того урода с биноклем, который только что нас заметил, — ответил Бэнни.
Человек, в которого я целился, внезапно поднял глаза и посмотрел на нас, так как этот ублюдок с биноклем ясно сказал ему, что мы там, но прежде чем он успел сообразить, какого хрена мы делаем, я нажал на курок.
Выстрелы прозвучали почти синхронно, пробив воздух и повалив охотников, как домино, и оставив их истекать кровью, пока слоны, которых они преследовали, убегали от шума.
Я вскочил на ноги, подхватил Аню и впился поцелуем в ее охренительные губы.
— Думаю, я только что выиграл себе ночь поклонения, — поддразнил я, хотя, по правде говоря, мы знали, что я проведу ночь, поклоняясь ей, гораздо дольше, чем она проведет ее, поклоняясь мне.
