созданы друг для друга, и никто этого вокруг не замечал. Мы два дня гуляли на их свадьбе! Петька сыпал шутками, а Марина пела романсы под луной. А если уж совсем далеко, то еще в школе…
– Ты улыбаешься, а это то, о чем я говорю. А теперь расскажи свой последний разговор с подругой? – Лина села за стол, поставив передо мной чашку и стеклянный чайник с запотевшей крышкой.
– Она пришла ко мне…
– Нет, дословно.
– Я не помню…
– А какой романс спела Марина последним?
– Не уходи, – довольно быстро ответила я, сама опешив от столь быстрого ответа. Я помнила все, от ясной Луны, до погоды в ту ночь. А слова Люси я не помню, собственно, как и её лицо. Она стала пятном, как от дешевого твёрдого ластика.
– А в чем была подруга?
– В платье… Хотя какое платье, если был январь?
– Точно январь?
– Или декабрь ещё…
– Это вытеснение, именно так работает мозг.
– Я за три года терапии выучила эти термины, – мне почему-то было всегда стыдно признаваться в том, что тридцать восемь месяцев подряд я почти каждый свой день начинала с сеанса психотерапии.
– Тогда ты все понимаешь, – Лина наполнила чашку ароматным облепиховым чаем, а потом положила свою руку поверх моей и довольно сильно сжала. – Это мне должно быть стыдно. Это из-за меня тебя так тригернуло. Нельзя так врываться в чужие жизни.
Лина вскочила со стула и стала ходить по кухне, отталкиваясь от одной стены к другой.
– Нельзя тащить проблемы, не узнав, способен ли человек принять тебя в данный момент, способен ли он вынести не то что дружбу, а просто нахождение рядом постороннего человека! Прости меня! Просто ты такая счастливая, такая радостная, от тебя словно исходит тепло. К тебе хочется прикоснуться, – Лина села на корточки и положила голову мне на колени, обхватив руками за икры. – Я давно наблюдала за тобой в окно: как ты танцевала с Шаней между коробок, как радовалась снегопаду, сжимая красную кружку с какао в руках, как рисовала на запотевшем окне и оставляла отпечатки собачьей мордочки.
– Я не люблю какао…
– Это я додумала, потому что ты стала моим спасением. Я наблюдала за странно-веселой девочкой и… – Лина задрала рукав объемного синего свитера, обнажив перебинтованное запястье. – … и вызвала скорую сама себе. Если эта девчонка смеётся, значит, и я буду.
– Лина… – я была просто в ужасе. Не знала, что сказать, судорожно вспоминала наши с ней посиделки и одновременно корила себя за невнимательность. А с другой стороны, заметь я это раньше, ничего бы не поменялось, потому что я не смогла бы себя заставить задать ни одного грёбаного вопроса.
– Запястье…– Лина снова опустила рукав, положила голову на колени и закрыла глаза. – Обидно, потому что это видное место. Мозг сделает своё дело, вытеснит все воспоминания о нем, исчезнет запах, голос, лицо, но благодаря собственной слабости, я буду каждый день наблюдать уродство любви.
– Разве любовь может быть уродливой? – я запустила пальцы в её шикарную рыжую гриву, ощутив жар кожи, стала слегка массировать, как делала это мама, когда успокаивала меня в детстве. – Любовь всегда прекрасна. Просто слепа. Мы не способны оценить человека, с которым дружим или с которым делим постель. Они в нашей голове идеальны во всем. Вспомни свою первую любовь… Лично в моих воспоминаниях он был принцем, а теперь, спустя двадцать с лишним лет, перелистывая школьный альбом, я вижу белобрысого смешного мальчишку без двух передних зубов. Способность любить делает нас людьми, а уже поступки говорят о человечности. Я не намерена лишать себя воспоминаний, ведь ты сама сказала, что все лишнее мозг сотрёт сам.
– И тебе не страшно?
– Страшно, но ещё страшнее, если я из-за тех пятен, что остались в моем воспоминании, пропущу свою жизнь, как песок сквозь пальцы. Нет, этого я себе никогда не прощу, я хочу наблюдать за каждой песчинкой, и не намерена закрывать глаза.
– Бесишь ты меня, – вздохнула Лина, сжимая мои ноги ещё крепче. – Несколько часов назад ты, как птица подстреленная закатывала глаза, а сейчас говоришь так красиво и правильно.
– Я не знаю, как правильно. Но ведь я только учусь, а делать работу над ошибками нас учили в школе. И, наверное, не зря.
– Философ…
– Любовь исцеляется раны, затягивает шрамы, лечит души и заставляет улыбаться, – в дверном проеме стояла мама. Было заметно, как она нервничает, переступает с ноги на ногу, сжимая дверной косяк до белизны костяшек. – Нужно верить.
– Мам, а тебе не говорили, что подсушивать плохо? – хихикнула я, наблюдая за ней.
– А тебе не говорили, что убегать из дома – преступление против родительской любви? Папа уже в милицию хотел звонить!
– Я совершеннолетняя, поэтому на мои поиски бросились бы только через пару суток, мам.
– Это не смешно, Татьяна, – зашипела она.
– Ты не Танечка, что ли? – еле сдерживая смех спросила Лина, бросив на меня удивленный взгляд. – Ах, ты Татьяна… Тогда прости, наша встреча была ошибкой. Мою первую няню звали Татьяна и она насильно заставляла меня есть кашу!
– Я сменю имя ради этого!
– Тогда хорошо, – Лина снова вернула голову на мои колени, словно и не собиралась вставать с пола. – Будешь Агриппиной.
– С чего это? – возмутилась я, чуть сжав её волосы.
– Просто только это имя у меня не вызывает никаких неприятных воспоминаний.
– А ты… А ты… тогда будешь Евдокией!
– Фу-х, отлегло. Отличное имя!
– Дурынды, – рассмеялась мама и включила свет. Я только теперь поняла, что мы сидели в темноте, и лишь уличные фонари, заполняли кухню своим мягким светом. – Чаем угостите? А то не очень хочется домой, там беснуется отец.
– Так, может, наоборот? – Лина нехотя встала, долго рассматривая след от своих слез на моих серых спортивных штанах.
– Нет, я дала ему успокоительное, пусть ложится спать, – мама сняла шубу, аккуратно положила её на диван терракотового цвета.
Я стала озираться по сторонам. Все было вроде очень знакомым, благодаря типичным планировкам, но в то же время иным. Здесь было ярко, но уютно, серый, довольно темный цвет стен словно успокаивал, очень гармонично сочетаясь с натуральным цветом деревянного паркета, давая ощущение тепла и уюта. И даже яркий диван не отпугивал, а наоборот, соединял воедино все мелочи: цветочные
