никогда не говорит о маме.
— Правда?
— Да.
Отец продолжил с задумчивым видом вытирать тарелки.
— Всему свое время, — добавил он наконец.
— Почему?
Он поставил в шкаф последнюю тарелку и бросил полотенце на стол.
— Радужная форель. С ней не стоит торопиться.
Макс
Я одиноко доедаю остатки ребрышек, в уголке, опершись на мраморную столешницу в идеальной кухне Валери. Мне не по себе на этой вечеринке, где я явно не в своей тарелке. С трудом сдерживаюсь, чтобы не провести жирной пятерней по стене, помечая территорию. Она бы не упустила возможности отомстить, и я не знаю точно, о ком сейчас говорю — о Валери или о Кам. А может, и об обеих, причина одна и та же. Мне до сих пор не удалось и на минуту остаться с Кам наедине. И в глубине души я начинаю подозревать, что приехать сюда было не лучшим решением.
— Ну что, я была права, а?
Это Валери. Я вздыхаю. У меня сейчас нет ни сил, ни терпения спорить.
— Как всегда, уверен.
— Конечно, только на этот раз я имела в виду ребрышки.
Она уселась прямо напротив меня. Ее щеки порозовели, глаза слегка остекленевшие. Она потягивает вино из бокала.
— Что у вас с Кам происходит?
— Знаешь, я не особо хочу с тобой об этом говорить, Валери, это не твое дело.
В моем голосе звучат нотки раздражения. Кусок падает обратно на тарелку, и я вдруг понимаю, что не голоден.
Я готов к тому, что Валери обидится и выставит меня вон. Честно признаться, это было бы мне на руку. Но нет, она смотрит на меня так, будто я ничего не понимаю. И это одна из ее привычек, которые так раздражают меня в ней; почему я должен постоянно доказывать, что уже большой мальчик? Я стараюсь ограничивать в своей жизни присутствие людей, которые стремятся понизить мою самооценку.
Она отпивает еще глоток вина и, опираясь на локти, наклоняется ко мне.
— Хватит трусить. Я ее хорошо знаю, даже если тебе больно это признавать.
— Это меня не задевает. Но радости не доставляет, да.
Ухмылки по обе стороны столешницы. Расклад меняется. Это странно, но не неприятно. Правда, она упускает один момент.
— Я могу рассказать тебе вкратце, — заявляю я, утирая салфеткой соус барбекю.
— Отличненько, но у меня гости.
Еще один обмен ухмылками. Я не думал, что Валери может быть такой ехидной. Мне она всегда казалась очень прямолинейной, но на самом деле я не так уж много с ней общался, да и не стремился узнать ее получше.
Я рассказываю ей о нашем расхождении, сомнениях, изменениях в наших с Кам отношениях и подвожу итог:
— Я не хочу делать ей больно, для меня это невыносимо.
— Что именно невыносимо? Поконкретней.
Это хороший вопрос. Мне самому непривычно быть столь откровенным с Валери, гораздо откровеннее, чем я бываю с Кам. С Валери это проще, потому что ситуация ее напрямую не касается. Рассказать все Кам так просто не получится, потому что ее ответ был бы важнее моих слов.
— Я думаю, что мне это все так трудно, потому что я ее друг. И я хочу, чтобы у нее было все самое лучшее…
— И ты думаешь, что ты сам для нее не очень хорош?
Мне тяжело это слышать, тем более в такой резкой форме от Валери. Невыносимо сознаться, что я сам примерно то же о себе и думаю. Впрочем, а как оно могло быть по-другому? Все видели толпы девушек, вереницей проходивших через мою постель, не задерживаясь. Я же помню, как находил у них, у всех подряд, кучи недостатков: слишком светлые волосы, огромные зубы или кустистые брови. И понимаю, что сваливал немедленно, как только появлялись малейшие признаки серьезных отношений. Мне противно будет смотреть на себя в зеркало, если сотворю такое с Кам.
Валери наблюдает за мной так, будто читает мои мысли. Впервые я чувствую, что она, похоже, не так уж не права, не доверяя мне. Если даже у меня есть сомнения относительно моих поступков, то как я могу обвинять Валери в том, что она разделяет их?
— Я не знаю, больше не знаю… Другу очень трудно судить.
Валери вздыхает и немного отодвигается. У нее странно сияющий вид.
— Окей, мы должны внести ясность раз и навсегда. Ты ей не друг.
— Прости?
— Ты ей не друг. А я ей подруга.
— Ты о чем…
— Ты дашь мне возможность объяснить, а?
Я замолкаю, и это лучшее, что я могу сейчас сделать, потому что во мне поднимается волна бешенства. Вал быстро говорит:
— Ты всегда думал о ней только как о подруге? И ты никогда не думал, что случится, если ты прикоснешься к ней? Когда она приходит к тебе отпраздновать какое-нибудь событие, тебе никогда не хочется ее поцеловать? Когда она грустит, тебя не тянет погладить ее по голове, по спине, чтобы успокоить? Ты никогда не замечал на свидании с какой-нибудь девушкой, что она милая, но Кам гораздо милее? Что Кам красивее, обаятельнее, что она лучше всех?
Валери замолкает на мгновение, чтобы нанести решающий удар:
— Ты ей не друг, Макс. Я лично никогда о ней так не думала. Вот что такое друг.
Я молчу в ответ не потому, что зол. Я молчу, потому что ее слова застают меня врасплох, и я стою с отвисшей челюстью — она угадала в точности все, что я чувствую всякий раз при виде Кам. Я не догадывался, что Валери такая проницательная. Я считал, что она ничего не понимает в этом. Похоже, я склонен недооценивать людей.
Она смотрит, как я пытаюсь справиться с правдой, которую она только что бросила мне в лицо. Ее щеки покраснели еще сильнее, теперь от порыва… и она добавляет, на этот раз более мягким тоном:
— Я понимаю, что ты боишься не соответствовать… Понимаю.
Я не решаюсь спросить, имеет ли она в виду, что нормально задавать самому себе вопросы или что я недостаточно хорош для Кам. Но я и не хочу это знать, особенно сегодня вечером. В ответ на мое молчание Валери продолжает:
— А она, что она думает? Ты ее спрашивал?
— Не в словах дело.
— Я так и думала. Какие же вы трусы.
— Трусы?
— Ну конечно. Вы думаете, вы такие крутые, свободные отношения, все такое.
Она подражает уличному говору — «та-а-акие кру-у-утые, сва-а-абодные…», но я понимаю, о чем она.
— Вы стремитесь убедить себя, что так вы
