class="p1">Но сейчас, глядя на ее спящее личико, на ресницы, трепещущие в полусне, я понимаю: крепость — это тоже тюрьма. И в пылу строительства я, кажется, забыл окошки, те, через которые внутрь может пробиться не просто свет, а живое, теплое дыхание другого человека.
Но встретив Настю, столкнувшись с её холодным гневом, который таял, как лёд под первым солнцем, а потом увидев её нежность к Мие, её неловкую, но искреннюю готовность принять нас в свой пока ещё чужой мир… Понял, что где-то глубоко внутри, в той самой части, которую я годами заковывал в бетон и графики, зреет тихое, неотвратимое решение: я готов. Готов рискнуть, готов приоткрыть тяжёлую, скрипучую дверь нашей крепости и впустить внутрь этот свет, яркий, живой, немного ослепительный и пугающий.
Раздев дочку, накрываю её пушистым пледом и, задержавшись на секунду, смотрю, как её грудка ровно вздымается в такт безмятежным снам. Потом тихонько, как тень, выхожу из комнаты, притворив дверь до щелчка. Оставляю вещи в прихожей и иду на кухню.
Заглядываю в приоткрытую щель и замираю. Снегурочка стоит у столешницы, освещённая мягким светом встроенной подсветки. На голове небрежный, но удивительно элегантный пучок, из которого выбились две непокорные пряди, они колышутся в такт её движениям. Она ловко, почти профессионально режет картошку ровными ломтиками и вполголоса подпевает песне, её голос тихий, немного глуховатый, но чистый, и в нём слышится какая-то детская, беззаботная нота.
Но будто почувствовав тяжесть моего взгляда на себе, она резко поднимает голову. И на её лице, сначала лёгкое испуганное недоумение, будто поймала себя на чём-то сокровенном, медленно, как рассвет, расплывается улыбка.
Не говоря ни слова, я захожу на кухню и прикрываю за собой дверь.
— А где Мия? — интересуется Настя, оторвав взгляд от меня на овощи, но в голосе сквозит лёгкая, едва уловимая тревога, будто она уже привыкла к присутствию маленького энергетического смерча и его внезапное отсутствие кажется неестественным.
— Уснула в машине. Я уложил её в комнате. Спит, как сурок, после бабушкиных приключений.
Делаю два шага вперед, сокращая расстояние между нами. Пространство наполняется её близостью. Подхожу со спины, растворяясь в ее ауре. Настя не оборачивается, а я наклоняюсь. Дыхание на мгновение касается оголенного плеча, той самой, где из-под сползшего ворота свитера виден изящный изгиб ключицы. Кожа под губами оказывается неожиданно горячей, шелковистой, с едва уловимым вкусом ванили. Оставляю там поцелуй. Снегурочка замирает. Нож в её руке застывает на полпути к картошке. Настя делает короткий, сдавленный вдох, будто ей вдруг не хватило воздуха. В этом мгновенном отклике перед простым прикосновением вся хрупкость и вся невероятная сила этой женщины, которая позволяет себе быть уязвимой здесь, на моей кухне, под моим взглядом.
— Ты устала? — спрашиваю, опустив руки на ее плечи, и начинаю медленно массировать их. — Хочешь прими душ? А я дорежу овощи, — предлагаю, чувствуя, как её тело постепенно смягчается, словно глина в руках гончара, готовая принять новую форму.
— Не устала, — отвечает Настя. Она почти физически растекается под моими ладонями, спина выгибается едва заметной, податливой дугой, а голова слегка откидывается назад, подставляя шею. — Но в душ бы сходила, — добавляет она уже с легкой, смущенной улыбкой в голосе.
— Тогда иди. Руки у меня есть, ножом пользоваться умею. Не так изящно, как ты, но морковку в окровавленные лоскуты не превращу, обещаю.
Настя тихо смеётся, и на мгновение поворачивает голову, наши взгляды встречаются, ее, оттаявший, тёплый, как летний вечер, и мой, который, кажется, впервые за долгие годы отражает не расчёт, а просто… спокойствие.
Снегурочка поворачивается и заглядывает мне в глаза, и её взгляд скользит вниз, медленно, неотвратимо, останавливаясь на моих губах. В воздухе между нами сгущается электрическое напряжение, густое и сладкое.
— Ты присоединишься? — интересуется Настенька. На её губах играет хитрая, игривая улыбка, уголки которой задорно приподняты.
— Ты сильно этого хочешь? — чуть наклоняюсь к ней, сокращая и без того ничтожное расстояние, и выдыхаю эти слова прямо в губы. Дыхание, горячее и влажное, смешивается с её, и в этом крошечном пространстве между нами рождается собственный, душный микроклимат.
— Очень, — произносит она, и это слово вырывается из её груди сдавленным, хриплым шепотом, полным нагой и не завуалированной жажды.
Я уже вижу, как её ресницы дрожат, готовые сомкнуться, чувствую, как её губы слегка приоткрываются в предвкушении поцелуя…
И в этот миг Снегурочка резко, как кошка, отстраняется. Легкое, едва уловимое движение, но оно разрывает связующую нас нить. Настенька подмигивает мне, быстро, озорно, с таким выражением на лице, будто только что провернула гениальную аферу, и, развернувшись, выходит в коридор.
Возбуждение от этой внезапной, дразнящей игры вмиг накрывает. Оно разливается по венам горячим, густым сиропом, заставляет сердце колотиться с бешеной частотой, от которой звенит в ушах.
Бросаю взгляд на стол. На нём лежат заготовки к завтрашнему празднику. Этот вид мирного приготовления кажется сейчас дичайшим абсурдом, насмешкой над тем буйством инстинктов, что бушует во мне.
И я пересилив на секунду дикое желание броситься вслед за ней немедленно, я всё же выдерживаю короткую паузу в несколько минут. А потом резко и стремительно иду в коридор.
Дверь в ванную не заперта, и я вхожу без стука. Воздух здесь густой, обжигающий гортань паром. Стекло душевой кабины полностью запотело, превратив ее силуэт за матовым полотном в смутную, дразнящую акварель движений. Шум воды ровный, гипнотизирующий гул, заглушает всё, кроме бешеного стука моего сердца в висках.
Я, не спеша, снимаю одежду. Свитер падает на влажный кафель с мягким шлепком, следом джинсы, боксеры. А затем меня накрывает волна пара, когда я отодвигаю стеклянную дверь.
Горячая вода обжигает кожу мгновенно. Настя стоит под струями, спиной ко мне, слегка раскачивая бёдрами в такт несуществующей музыке. Капли стекают по её позвоночнику идеальной, мокрой дорожке, ведущей вниз. По впадине на пояснице, по выступающим косточкам таза, по округлым, совершенным ягодицам, где капли задерживаются, переливаются и падают. Она прекрасна. И вся моя.
Делаю шаг вперёд, встаю прямо за ней, не касаясь. Жар от её тела отдельная, плотная субстанция в горячем влажном воздухе. Поднимаю руки и просто кладу ладони ей на мокрые плечи. Снегурочка вздрагивает не от испуга, а от ожидания. Большими пальцами начинаю медленно, с невероятным нажимом, водить по напряженным мышцам. Разминаю, чувствуя, как Настенька сдаётся, размягчается, превращается в податливый воск.
— Думала, передумал, — говорит она, ее голос приглушен шумом воды.
— Просто давал тебе время… — выдыхаю я ей в мочку уха, наклоняясь.
Губами касаясь влажной кожи у основания шеи, провожу языком
