проекта под названием «Мы».
21 глава
Весь день это водоворот, сладкий, шумный и пахнущий праздником. Подготовка к новогоднему столу идет полным ходом на огромной, сияющей кухне Мирослава. Воздух густой и многослойный: едкий, щиплющий запах лука, который я сейчас шинкую, смешивается с уютным паром от вареной моркови. Я вчера наделала половину заготовок, но работы, кажется, только прибавилось.
— Смотри, как я почистила яичко! — раздается радостный возглас. Мия стоит на высоком детском стульчике у барной стойки. На ней фартучек, завязан на маленькой фигурке замысловатым узлом. В вытянутой, чуть перепачканной руке она держит на ладошке идеально белое, гладкое варёное яйцо, ни намека на скорлупку. Ее лицо светится торжествующей улыбкой, а в синих, как сапфиры, глазах пляшут искры безмерной гордости.
— Умничка ты наша! — восклицаю я, откладывая нож, и подхожу к ней. Беру драгоценное «яичко», делаю вид, что внимательно изучаю под светом встроенной подсветки. — Совершенство! Блестит, как фарфор. Настоящий талант, — говорю я, целую её в макушку. — Не устала?
— Нет! — выкрикивает Мия. — Я ещё буду! Их тут целая гора! — Она с важным видом берёт следующее яйцо из стеклянной миски, стучит им о столешницу и снова погружается в кропотливый процесс. Маленькие пальчики, уже чуть липкие, ювелирно снимают мельчайшие кусочки скорлупы. Она так сосредоточена, что надувает щёки, а кончик языка выглядывает из уголка рта. Каждую очищенную полоску она аккуратно складывает в отдельную кучку на специальной салфетке.
Я смотрю на неё, и в груди что-то разливается, теплое, огромное, почти болезненно нежное. Этот хаос на кухне, эти смешанные, простые запахи еды, это детское, озаренное усердием личико — вот оно. Вот то самое ощущение «дома», которое не купишь за деньги и не создашь дизайнерским ремонтом. Оно здесь, в тихом шипении кофемашины, готовящей нам очередной эспрессо, в звуке спокойных, уверенных шагов Мира по теплому полу, в этом пространстве, где я, чужая ещё вчера, сейчас стою у плиты и чувствую, как что-то необратимое и тихое сдвигается внутри, впуская свет, тепло и это странное чувство принадлежности.
В проеме кухни возникает тень Мирослава, широкая в плечах, перекрывающая свет из гостиной.
— Всё, я пришёл помогать, — произносит Мир.
Он в простой серой футболке, обтягивающей рельеф груди. Руки сильные, с проступающими венами предплечья, руки человека, который привык не приказывать, а делать.
— Папа, смотри, смотри, я помогаю! — тут же взрывается звонким визгом Мия, размахивая наполовину очищенным яйцом, как боевым знаменем.
Мир поворачивается к ней, и всё его серьезное, сосредоточенное лицо мгновенно смягчается, освещается изнутри теплой, отцовской нежностью.
— Без тебя мы бы точно не справились, — говорит он, и в голосе нет ни капли преувеличения, только полная, безоговорочная серьёзность. Мир подходит к дочке, проводит рукой по светлым волосам, снимая невидимую пылинку, а потом идет ко мне.
Подходит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и легкий запах духов. Его присутствие ощущается физически, как надежная стена за спиной.
— С чем помочь? — спрашивает Мирослав, и его глаза сейчас смотрят на меня с открытым, простым интересом.
Я на секунду теряюсь, погруженная в этот взгляд, в эту новую, непривычную близость среди кастрюль и мисок. Мой мозг лихорадочно перебирает задачи.
— Можешь… начистить картошку для пюре, — наконец выдавливаю я, кивая в сторону мешка с картофелем у мойки.
— Будет сделано! — отдаёт шутливый рапорт, и в интонации слышится деловая собранность, с которой Мир, наверное, командует на работе. Но в глазах озорные искорки.
И пока Мия, увлечённая яйцом, не видит, Мир совершает диверсию. Быстро, почти молниеносно, наклоняется, его губы на секунду прикасаются к моей щеке. Поцелуй не страстный, не властный, он робкий и стремительный, как вспышка фотоаппарата. От этого внезапного, украденного прикосновения по всему телу пробегают мурашки, а кровь звонко ударяет в виски.
Мирослав уже отстраняется, делая вид, что ничего не было, и направляется к мойке. А я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, понимаю, что этот украденный поцелуй значит для меня куда больше, чем самые страстные ночные ласки.
* * *
До Нового года совсем немного. Стол в гостиной, накрытый скатертью, сияет праздничной посудой, но мы с Мией сидим на кухне в эпицентре прошедшей бури приготовлений. Воздух здесь ещё тёплый и сладкий от запахов готовой еды. Мир на полчаса закрылся в кабинете, «добить последние цифры», как сказал.
Микроволновка тихо гудит, грея молоко для какао. Мия, забравшись на высокий барный стул, сидит смирно, подперев кулачками щеки, и наблюдает, как в стеклянной кружке за стеклом СВЧ начинают бежать пузырьки. Её ноги в розовых носках болтаются в воздухе.
— Настя, а ты с нами теперь будешь жить? — вопрос вырывается у неё неожиданно, тихим, но очень чётким голоском. Она не смотрит на меня, а продолжает наблюдать за молоком, как будто спрашивает о чём-то само собой разумеющемся, вроде погоды.
У меня перехватывает дыхание, я замираю с полотенцем в руках, которым вытирала уже чистую столешницу. В голове пустота, а потом гулкий водоворот мыслей. Да, эти странные, стремительные дни сблизили нас с Миром невероятно. Между нами теперь висит незримая, прочная нить, сплетённая из страсти, утреннего кофе, общих хлопот и его украденных поцелуев. Но жить вместе? Моё внутреннее пространство до сих пор было четко разграничено: вот я, вот моя крепость-квартира, вот моя независимость, оплаченная дорогой ценой. После ремонта я мысленно уже собирала вещи и возвращалась в свои отремонтированные, пахнущие новизной стены.
— Солнышко… не знаю, — отвечаю, наконец, честно, опускаясь на стул рядом с ней. Слова звучат тихо, почти виновато. Я не хочу обманывать эту девочку, но и не могу пообещать то, в чём сама не уверена.
— Мы с папой всегда были вдвоём, — произносит Мия уже не вопросом, а констатацией. Голосок становится мечтательным, чуть грустным, и она, наконец, отрывает взгляд от микроволновки, чтобы посмотреть на меня. Ее синие глаза кажутся сейчас огромными и очень взрослыми. — Мне иногда скучно, когда папа работает. А с тобой… не скучно. Оставайся с нами.
От этих простых слов в груди сжимается что-то острое и щемящее. И вместе с нежностью всплывает давно тлеющее любопытство, чёрная дыра в истории этой семьи. Что случилось с матерью Мии? Они развелись? Мир забрал дочь? Видится ли она с ней? Слышит ли Мия хоть иногда мамин голос по телефону? В квартире нет ни одной женской фотографии, в рассказах Мии фигурируют только папа и бабушка.
— Солнышко, — начинаю я осторожно, мои пальцы непроизвольно сжимают край полотенца. — Скажи, а ты знаешь свою ма…
— Настя.
Голос рубит мою
