по ступенькам и вытянула вперед ногу, чтобы сполоснуть ее под потоком воды, хлещущим из водосточного желоба. Я сразу решила, что он смертельно пьян, и от этого разозлилась: кем надо быть, чтобы в таком виде сесть за руль?
– Похвальное рвение. Работаешь даже так поздно, – глухо произнес он, и голос его, на удивление, был вполне ровным, как у трезвого человека.
– Тебе бы тоже не помешало делом заняться, – желчно произнесла я.
Аксель усмехнулся, но совсем невесело, и ничего больше не сказал.
Я подхватила корзину с бельем и, гордо задрав нос, прошла мимо него к двери; я оставила ее открытой, захлопнув только сетку от москитов, так что пришлось взять ношу одной рукой и изловчиться, чтобы дотянуться до ручки. И тут я замерла: на старой, облупленной и давно потерявшей свою белизну краске, которой был выкрашен дверной косяк, явственным зловещим пятном алел отпечаток. Как будто кто-то мазнул нечаянно кистью, испачканной красными чернилами. Я была уверена, что, когда я выходила из дома, этой отметины не было.
Я медленно перевела взгляд на Акселя. Он сидел ссутулившись и глядел прямо перед собой. В его зубах была зажата тлеющая сигарета. Руки он опустил, но даже в тусклом свете лампочки, освещающей террасу, было видно, что он пытается их спрятать. Или, может быть, сжать, чтобы…
– Вот черт, – пробормотала я, потому что теперь заметила несколько темных капель на деревянном настиле прямо под его ногами.
– Иди спать, – неожиданно резким, приказным тоном бросил он мне. – Просто. Уйди.
Я не шелохнулась.
– Что случилось?
Каким бы он ни был подлецом, оставить его истекать кровью на пороге я не могла. Аксель, разумеется, ничего мне не ответил; я отставила корзину и, присев перед ним на корточки, осторожно потянула его руки на себя. Он поморщился от боли, но вырваться, должно быть, у него не было сил. Одна ладонь Акселя была перепачкана кровью, но невредима. Вторую же он обмотал чем-то вроде полотенца. Оно было мокрым от дождя и в грязно-рыжих разводах.
– Что-то ты часто истекаешь кровью при мне, – попыталась пошутить я, припомнив недавний инцидент, хотя мои руки слегка тряслись от тревоги. – Я правильно понимаю, что врача мы тут сейчас не найдем?
– Ты можешь просто оставить меня в покое? – Он попытался подняться на ноги, но тут же побледнел как полотно и пошатнулся. Явный признак кровопотери.
Окурок улетел во тьму и погас. От Акселя пахло табачным дымом, а теперь еще и кровью (или мне это только показалось?), но не алкоголем.
– Если придется зашивать, я тебе не помощник, сразу говорю. – Я пыталась не обращать на него внимания и аккуратно подтягивала к себе его руку, чтобы оценить тяжесть повреждений. – Нужно обработать рану…
– До чего же ты… Как ты тогда сказала? Навязчивая? Прилипала?
Мои губы дрогнули в улыбке.
– Ладно, «докучливая» тоже сойдет. Сделаю скидку на то, что ты, должно быть, при смерти.
– Я при смерти от твоей глупой упертости.
Странно, мы так мало знакомы, а я уже слышала этот тон. Признаюсь, от него у меня что-то защемило внутри. Дело было не в словах, пропитанных злой иронией, а в том, как он это произносил. Без злобы, а устало и с непомерной, леденящей внутренности тоской. В кино таким тоном герои, умирающие на поле боя, говорят: «Брось меня и иди».
– Не мешай, – попросила я почти веселым, на грани истерики, голосом.
Почему-то казалось важным подбодрить его, сделать вид, что ничего серьезного не случилось. Я чувствовала, что, если начну вслух ужасаться или жалеть его, Аксель оттолкнет меня и уйдет, а этого допустить нельзя, потому что ему нужна была моя помощь, готов он ее принять или нет.
Я распутала наконец кокон вокруг его ладони и едва удержалась от вскрика. Кровь уже почти остановилась, но порез был свежим. Что-то острое рассекло его ладонь от середины и до ребра: кожа по краям раны разъехалась в стороны, почти обнажив бордовую глянцевую поверхность мышцы. Выглядело это так, словно Аксель пытался выхватить у кого-то нож, дернув за лезвие со всей силы. Поножовщина? Я не удивилась бы.
– Как это произошло? – сглотнув, спросила я.
– Ну, мисс Недотрога, тебе это знать совершенно не обязательно.
Он вырвал из моих пальцев свою руку, прилагая заметные усилия, чтобы не поморщиться и не застонать от боли.
– Иди спать, – повторил он и, помолчав немного, добавил: – Я сам справлюсь.
– Хватит строить из себя крутого парня, – миролюбиво сказала я. – Я помогу забинтовать руку. Ну, или ампутировать, если надо будет.
Он не рассмеялся, да я и сама понимала, что шутка прозвучала глупо. Но, разнервничавшись, я могла и не остановиться, так что решила предупредить об этом Акселя:
– Я иногда начинаю глупо шутить из-за стресса. – Я открыла дверь и жестом пригласила его войти в дом; Аксель недоверчиво покосился на меня, словно перспектива провести ночь на террасе была куда более привлекательна. – Ну, знаешь ли, смех – одна из главных защитных функций психики.
На самом деле, переживая эмоциональный всплеск, моя нервная система выдавала не только дурацкие шутки. Но об остальных своих «защитных функциях» я решила умолчать.
– У тебя, значит, стресс из-за меня? Что ж, я польщен. – Его губы растянулись в улыбке. Хоть я этого и не видела, но почувствовала.
– Нет, ты тут ни при чем. Переживаю, что мою комнату окончательно затопит этой ночью. – И тут я почти не солгала.
– Тут нет ничего твоего.
– О, ты такой гостеприимный.
– Сложно быть гостеприимным с тем, кого ты вообще не звал.
Я проигнорировала это замечание и, войдя на кухню, сразу направилась к аптечке. Аксель, вместо того чтобы сесть за стол и смиренно дожидаться помощи, достал уже знакомую мне бутылку и стеклянный стакан.
– Не стоит, – сказала я, но он, разумеется, не послушал и плеснул себе щедрую порцию горячительного.
– Вместо обезболивающего, – насмешливо пояснил Аксель и выпил залпом.
Я не знала наверняка, но была уверена, что алкоголь и резаные раны – вещи плохо совместимые. Впрочем, его жизнь – не моя. Плевать. Хотя смутное подозрение, что, будь мне на самом деле плевать, я бы не стала бегать вокруг него с аптечкой, лениво шевельнулось где-то на краю сознания.
Аксель попытался забрать у меня бинт, но травмированная рука плохо его слушалась, так что ему пришлось ждать, пока я сделаю все сама. Вид у него при этом был такой, словно это он делал мне одолжение, позволяя помочь. Ладони Акселя были теплыми и шершаво-грубыми от тяжелого физического труда. Я заметила, как стоически он пытается не показать, что
