id="id17">
Эпизод 16. Не мерзни там без меня
Варя
Я осталась.
Осталась стоять на сквозняке с горячими бедрами и сердцем.
Никогда так не чувствовала свое сердце. Тяжелое какое. Опухшее, оно выламывало грудную клетку.
Мне всегда было плевать, что я могу оказаться в таком положении. Это не моя проблема. Но его боль уязвила меня. А вина придушила. Вина за то, что не уберегла его от этой тупой ситуации.
Я снова прошлась ногами по чьей-то жизни.
Если кому-то станет легче, в этот раз я получила обратку.
Больно. Омерзительно больно. Вот так драматургия!
Они всегда уходили, а я всегда оставалась. Но сейчас ощущалось иначе: он оставил меня.
С ним пришло нехорошее чувство. Разрушительное. Алчная жажда собственничества. Захотелось, чтобы что-то было только моим. Принадлежало мне. Я принадлежала многим, но никто никогда не принадлежал мне. Я не хотела, чтобы выбирали меня, я хотела, чтобы не было никакого выбора. Только я и он. А так бывает вообще?
Я не могла сдвинуться с места. Даже вдохнуть не могла как следует. Воздух был без кислорода, отработанный выдох чужой жизни.
Из старого подъезда несло смесью кошачьей мочи, сырости, ржавого металла и чьей-то затхлой зимней обуви. Пахло мокрым цементом, заплесневелым половиком и старым табаком, въевшимся в штукатурку. Как будто воздух здесь не двигался десятилетиями.
Под босыми ступнями песок и соль с его ботинок. И кусок окурка. Я смотрела на него и думала, что знаю, как стать мусором, который никто не поднимает.
С лестничной площадки тянуло холодом по разгоряченным коленям. Где-то внизу хлопнула дверь — и сквозняк облизал мне ноги. Мерзко, липко. Как чужие пальцы, которых не хочешь.
Я стояла. И просто слушала, не вернутся ли его шаги. Быстрые и ритмичные. Он умел звучать по-разному в каждом из своих состояний. До него я не обращала внимания на других людей. С ним же отслеживала реакции, тон голоса, жесты.
От скуки, пожалуй.
Наклонилась и принялась собирать разбросанные по полу вещи. Как будто вырывала ногтями собственную кожу. Медленно. До крови.
Шум на лестнице. Шаги. Медленные и рассеянные, будто сам не знал: идти ли.
Показался в дверях.
Я смотрела на собственные пальцы, вцепившиеся в джинсы. Кожа под ногтями побелела. Его появление придавило меня теплыми пульсациями, добираясь до костей.
Мы молчали. Но в этой тишине было столько всего, что воздух сделался плотным, вязким, как мед. Мне хотелось зажать уши, чтобы не слышать того, что было внутри этого молчания.
— Я возьму твои вещи? — я опустила глаза чуть ниже, чтобы уж точно не зацепить его взглядом. Не хватало еще утонуть в том, что уже нельзя трогать. — Я верну, не думай, — сильнее сжимала джинсу, чтобы не тряслись руки. Будто ткань могла удержать меня от крика. Каждый сустав гудел от напряжения.
— Варя, — его голос подбирался ко мне, как пламя к сухой траве. Я чувствовала его все ближе.
Остановился у моего плеча. Его дыхание на моей щеке. Живот нырнул вниз. Кто отключил гравитацию?
Я опустила руки, словно сдалась, и уставилась в стену. Будто она могла дать опору.
Он наклонил голову и уперся лбом мне в висок. Горько и нежно.
Не надо. Уйди. Пожалуйста.
Хотелось вцепиться в его грудь и оттолкнуть. Но я застыла. Я злилась, что он влиял на меня.
— Прости меня, — зашептал почти в ухо. Так тихо, будто сам себе.
— Да брось, — из глотки выпрыгнул нервный смешок, — я привыкла.
Я не лгала. Мне ни в чьей жизни никогда не было места. Лишняя. У друзей были другие друзья, у мужчин другие женщины, у родителей другие дети. Я будто существовала вне системы. Болталась без якорей. Свободная до тошноты.
— Не ты первый, не ты последний. — Я наклонилась и натянула джинсы. — Я ведь знала, что ты тоже вышвырнешь меня из своей жизни рано или поздно.
— Варя.
— Мне не больно, не извиняйся. Позаботься о девочке-ветеринаре. — Я выдавила что-то наподобие кривой улыбки.
— Варька, блядь! — он схватил меня резко, обнял слишком сильно.
— Что, Рома, что, ну что? — я рассмеялась. А глотку будто оцарапали гвоздем. Он провел рукой по моему лицу, убирая сбившиеся волосы. — Я не твоя проблема.
Он припал щекой к моей щеке. Надо же, прикосновения бывают мучительными.
— Ты очень помог мне. Я никогда этого не забуду. — Поджала губы.
— А меня забудешь? — Водил лицом по моей щеке. Как же хотелось кричать.
— Конечно. И ты меня.
Он мягко обхватил мою шею пальцами.
— Не ври мне, Барбариска. Херово выходит. — Его губы на моей коже.
— На этом все. Ты сейчас меня отпустишь, — я стиснула зубы, чтобы отогнать слезы. Содрала с себя его руки. — Я вчера с тобой рассчиталась. Больше я не буду с тобой спать за еду и крышу над головой. — Я вырвалась и отошла. Хотя, скорее, он позволил мне освободиться из его объятий. Натянула обувь.
— Все сказала? — голос хриплый, чужой.
— Возомнил себя рыцарем? — Я вытерла мокрый нос. — Правда, решил, что я здесь останусь? — Пренебрежительно обвела глазами выцветшие обои. — Я тебя не виню, ты еще очень юный. — Смахнула чертовы слезы.
— Посмотри-ка на меня, — просипел где-то сбоку. Я не видела его, я вообще ничего не видела из-за слез.
— Думаешь, я могу влюбиться в такого, как ты? — Я рассмеялась нервно, злобно, жалко. — Навоображал себе уже!
Мои же слова рвали горло в кровь.
— Посмотри на меня! — он заорал. Я повернулась к нему спиной и потянулась за свитером. — Да стой ты! — он хватил меня за руку, развернув к себе.
— Ну не трогай! — я взмолилась и попыталась его оттолкнуть.
— Все, хорош, тормози! — он дернул меня за руку. — Какого хера ты творишь?! — Схватил меня за плечи и тряхнул. — Нет. — Он пытался поймать мой взгляд. — Нет, сказал! Так не будет!
Я замерла в его дрожащих руках и закрыла глаза.
— Пожалуйста, не делай этого мне. — Коснулся моего носа своим. — Не уходи от меня вот так.
Мы молчали.
— Допустим, тебе плевать. Ты завтра и не вспомнишь о гребанном механике с окраины. Но не будь такой сукой, хоть раз спроси, что я чувствую.
— Спросила, Рома. И ты сказал, что любишь ее. Я оставляю тебя с тем, что ты любишь, и ухожу, чтобы ты это не потерял.
— Пришла ради себя, а уходишь ради меня? — Он наматывал на палец прядь моих волос.
— Рома, не надо.
— А если ты уйдешь, и я потеряю, что люблю?
— Заткнись уже! — я заорала.
— Боишься, что уговорю не уходить? — Он погладил пальцем мою щеку. —
