class="p1">Но сегодня я тебя никуда не отпущу.
Рванул молнию, сдернул куртку.
— Отвали от меня! — хрипела.
Свитер потянул вверх. Ее рука врезалась мне в ухо, в грудь. Больно. Но плевать. Стащил.
Волосы облепили ее лицо, как провода. Наэлектризованные, спутанные.
Она все еще отчаянно сопротивлялась. Кричала. Пиналась.
Я толчком прижал ее к стене. Грудью. Телом. Как капот опускают на место: с усилием, с щелчком.
Поймал запястья.
— Хорош, — выдохнул, с усмешкой.
Ее это сорвало и она пнула меня в бедро.
— Что такое, Барбариска? — я почти смеялся.
Дыхание ее срывалось, грудь подрагивала, глаза горели. Злющая. Красивая. Настоящая. Она бесилась, потому что взболтнула лишнего. Я прижался лбом к ее лбу, уже влажному от испарины.
Она отбивалась от меня так дико, что вся вспотела.
Провел пальцами по волосам, сгреб их с лица.
— Ты угомонишься?
Схватил ее губы своими. Она упрямо отвернулась.
Просовываю руки между нашими телами. Мои джинсы все еще были на ней. Я щелкнул ремень. Молния пошла вниз. Она дергалась, сбивая мои пальцы. Но я уже сел на корточки, сдирая штанины, стягивая вместе с ними дурацкие бутсы.
Встал, схватил ее на руки и придавил к стене лопатками. Легкая как обгоревший капрон. Я бы мог удержать ее одной левой.
Колени сжались на моей талии. Но все еще боролась, пытаясь вырвать руки.
— Футболка так-то тоже моя, — усмехнулся.
— Ты нормальный вообще?! — заорала мне в лицо. Глаза яростные. Влажные. Волосы прилипли к щекам. Бешеная. Охрененная. И, кажется, сегодня моя.
— Вещи по почте собиралась выслать?
Я рассматривал ее губы. Разомкнуты. Красные. Сухие.
— Жалко что ли? — она сузила глаза и капризно дернулась.
Я не удержал ее и выпустил из рук.
Она почти сорвалась, но я в два шага догнал ее, схватил со спины и вернул к стене. Прижал грудью. Плотно. Без воздуха.
— Не будешь любить, значит? — я шептал ей в шею. Ее запах как озон после сварки. Сладкий, горький, живой.
— Что ты себе придумал?.. — Попыталась дернуться. Я уже вгрызался в шею. Губами, зубами. Оставлял следы. Ее тело билось, как заглохший мотор, который все еще пытаются завести.
— Не будешь? — Рука ушла ниже. На бедре. Между. Внутри. Скользила.
Она дернулась, снова.
— Не буду, — сорвалось с губ. Голос сипел.
Я отодвинул белье. Влажно. Тепло. Вошел пальцами. Медленно. Уже привычно. Блядь.
Она откинулась назад, затылком мне в плечо. Стонала. Задыхалась.
Тело дрожало, как лонжерон после удара.
— Не будешь, значит…
— Заткнись… — прошептала и всхлипнула. А я дышал ей в шею как загнанный зверь. Чувствовал, как она проседает под рукой. Как перестает бороться.
И в этот момент я понял — все. Мы сломались. Оба.
Я держал ее, вжав в стену, ласкал пальцами. Она вцепилась ногтями мне в предплечье, дикарка. Горячая, дрожащая. Мы оба дышали как после пробега с перегревом, хрипло, вразнобой.
Глаза ее были полуприкрыты. Щеки красные.
— Рома?
Я не сразу понял, чей этот третий голос. Перегретый мозг не догнал сходу.
Дверь. Блядь. Открыта. Все это время.
Я повернул голову.
В проеме Янка. С глазами, в которых все за секунду взорвалось. Молча. Ни крика. Ни слова. Она просто стояла в немом ужасе. И смотрела, как я держу другую женщину. Полуголую. Раскрасневшуюся. А мои руки…
Она развернулась, горько поджала губы и ломанулась вниз по лестнице.
— Блядь. — Я отскочил от Вари, как обожженный, и вылетел за дверь, на ходу натягивая обувь.
Сбежал по лестнице через две ступени. Сердце в ушах, как мотор без выхлопа. Пиналось. Жгло. Гремело.
Я выскочил во двор. Пусто.
Потом увидел, что она почти добежала до остановки.
Я рванул. Ноги сами понесли. Грудь пекло изнутри, во рту горечь, как от дешевого масла на поджаренной резине. Живот скрутило. Горло пережало.
Она рассеянно опустилась на скамейку, когда я подлетел к ней, задыхаясь от бега и горькой вины.
Она будто и не заметила, не смотрела на меня, куда-то сквозь мой живот. Я сел на корточки у ее ног, чтобы она попала в мои глаза. На уровень фар, чтобы хоть так загореться. Ее колени трусились под моими ладонями. Она заламывала пальцы до хруста. Я опустил руки на ее кисти, чтобы она прекратила.
— Зима как-то быстро наступила, да? — Она уронила капли по щекам и нервно ухмыльнулась. Голос ровный. Слишком. Как ровный газ перед стеной.
Моя глотка сузилась.
— Очень холодно. Так холодно стало, — она поджала губы и опустила лицо. — Никогда не было так холодно. Чувствуешь?
Я сжал ее холодные руки в своих. Меня потряхивало. Но не от мороза.
— Янка…
— Но тогда и весна раньше придет, так же бывает? — она не дала сказать. — Согреемся. — Она кивала как-то отстраненно, будто сама себя уговаривала.
Я выдохнул и заглох. Все как в аварии. Ты уже летишь, стекло в лицо, а слова, как подушки безопасности, не срабатывают.
Она вскинула глаза. Красные, мокрые. Пасмурное небо отражалось в них мутной лужей.
— Какая-то странная зима в этом году. Непохожая на остальные.
Не думал, что бывает дышать тошно. Я просто хотел, чтобы ей не было больно. Ничего больше. Моя маленькая Янка разрушалась изнутри. Я ни хрена не мог сделать. Рухни я перед ней коленями на покоцанный тротуар, все уже случилось.
Я сломал девочку, которая целует носы бродячим котам и дует на пушистые одуванчики. Которая жарит пирожки, и один, для меня, всегда оставляет с секретной начинкой. Которая чмокает меня в макушку, как ребенка.
— Ромочка, иди домой. — Она мягко погладила меня то ли по плечу, то ли по груди, скользнув слабой рукой. — Ты простынешь.
Сердце стиснулось, как тугая пружина. Гребаный болт.
Я только сейчас сообразил, что рванул в одном свитере. Я сгреб ее кисти в свои ладони и опустил на них лицо. Как ледышки. Закрыл глаза и выдохнул, согревая. Я целовал ее пальцы и ждал приговора.
— Все будет хорошо, — слабо пробормотала сквозь слезы. Повела пальцами, касаясь моего подбородка. Я зажмурился. — Ты только не бросай меня, Ромчик.
Я вскинул лицо. И в животе будто ключ сорвали. Заклинило. Оборвало. Хотелось блевать.
— Не будем ждать, я все сделаю, как надо сделаю, вот увидишь.
Ее губы тряслись, она, наконец, увидела меня. А я не мог смотреть ей в глаза. Замотал головой и снова рухнул лицом в ее руки, целуя пальцы.
— Ну чего ты, хороший мой, — она наклонилась и поцеловала меня в макушку.
И будто бы обошлось. И будто ничего не изменилось. И будто мы те же.
Но я уже кожей знал — это был конец.
