груди впервые за долгое время появляется не злость…
А надежда.
Глава 10. Гарри
На следующее утро после смены, которую пришлось провести в чертовой дежурке,
потому что мой капитан — сварливая задница, я направляюсь к своему дому.
Наконец-то спустя почти месяц строители готовы приступить к работе. Они должны
начать поднимать дом, и мне слишком страшно доверять им что-то подобное.
Я сворачиваю на подъездную дорожку и вижу громоздкую технику, припаркованную
возле моего перекошенного дома. Желтый кран, грузовик с длинной платформой и еще какая-то
махина, которая выглядит так, будто может поднять половину Монтаны.
Дом… все еще стоит криво.
Я выхожу из машины и несколько секунд просто смотрю на него. Когда-то этот дом
был идеальным. С белыми стенами, широкой верандой с множеством кашпо с цветущими
маргаритками и окнами, из которых открывается захватывающий вид на озеро. Когда-то этот дом
был полон смеха моих родителей и маминого «Гаррисон Эшфорд, твой язык — твой враг».
Улыбка тянет мои губы, когда спустя годы в моей голове все еще звучит ее
возмущенный, но все равно мягкий голос. Но вместе с этим грудь сдавливает привычная тяжесть.
Я уверен, что родители не планировали, что все сложится так… что в итоге их ребенок
останется один.
Но жизнь распорядилась иначе. Мама без конца болела с того момента, как родила
меня в сорок два года. Беременность и роды так сильно ударили по ее организму, что она даже
перед смертью в шутку припоминала мне, каким тяжелым я родился.
Я знаю: мама считала меня подарком. Но даже в свои двадцать один я не мог
смириться с мыслью, как тяжело достаются дети. Как они могут покалечить тело женщины
настолько, что та не сможет подняться с кровати.
Несмотря на это, мама всегда смотрела на меня с огромной любовью и неугасающим
смехом в глазах даже тогда, когда злилась.
Я помню это слишком хорошо и четко. Больничная палата пахла отвратительно, а
мама все равно умудрялась жаловаться на еду так, будто мы сидели за кухонным столом.
— Эммет Эшфорд, — сказала она тогда отцу, глядя на него с больничной койки. —
Если я умру от этой овсянки, это будет самая позорная смерть в истории.
Мы с папой тогда рассмеялись, хотя смеяться совсем не хотелось. Она всегда умела
делать так, что даже самые тяжелые моменты казались… легче. Папа стоял у окна и смотрел на
женщину, которая исчезает у него на глазах.
Он никогда не плакал при нас. Никогда. Но я видел, как он держал ее руку и кусал
свои губы, чтобы не закричать. Через несколько лет после смерти мамы не стало и его. Иногда
жизнь просто решает отнять все сразу.
Инфаркт, забравший папу, случился в один обычный вторник, ставший для меня
точкой в огромном предложении, полном метафор жизни, эпитетов и мудрых советов от родителей.
Смотря сейчас на дом, где я вырос, который остался мне для чего-то, как мне
кажется, особенного, мне не удается отбросить эту сентиментальность, перекрывающую кислород.
— Мистер Эшфорд!
Я оборачиваюсь. Ко мне идет Джейк — бригадир. Большой мужчина с руками размером
с лопаты и улыбкой, которой можно рекламировать зубную пасту.
— Рад, что вы приехали, — говорит он. — Мы как раз готовимся поднимать.
Мы подходим ближе к дому, и я смотрю на трещину на стене, возникшую при
перекосе.
— У вас точно получится поднять его так, чтобы он не развалился окончательно?
— Не переживай. Мы поднимали и хуже.
Я обхожу дом, внимательно осматривая подпорки, металлические балки и
гидравлические домкраты. Мне необходимо, чтобы они справились с задачей, потому что этот дом
слишком важен.
— Вы уверены, что можете приступить? Может, лучше все сделать в мае, когда земля
полностью просохнет? — спрашиваю я. — Извините, что гружу вас, но я никуда не спешу, а этот
дом слишком важен.
Джейк хмурится и засовывает руки в карманы, осматривая почву у дома.
— Возможно, ты прав… Мы можем укрепить дом, чтобы снизить риск обрушения или
повреждения несущих стен, и поднять его чуть позже, когда земля станет жестче, чтобы новый
фундамент смог прослужить долгие годы, — заканчивает он, снова переводя взгляд на дом.
Я смотрю на кривой угол веранды, который будто медленно сползает вниз, и провожу
ладонью по щетине.
— Делайте так, как безопаснее, — говорю я наконец. — Я не хочу, чтобы вы
торопились, а потом пришлось собирать его по доскам.
Джейк кивает, и его лицо немного расслабляется.
— Хорошо. Тогда сегодня поставим дополнительные подпорки. Подготовим все. А
поднимать будем, когда грунт станет стабильнее.
— Звучит разумно.
Я еще немного хожу вокруг, задаю пару вопросов, проверяю план работ. В какой-то
момент понимаю, что больше мне тут делать нечего. Эти парни знают свое дело, остается только
довериться им.
Садясь в свой пикап, я понимаю, что впервые за много лет у меня есть место, куда
хочется вернуться, даже если это место — дом моего лучшего друга.
Дорога до моей новой улицы занимает десять минут. Я заезжаю на знакомую
гравийную дорожку и глушу двигатель. В окнах прихожей то и дело подскакивают головы Меган и
Фокс. Девочки всегда чувствуют мое возвращение.
Я покидаю машину и сразу выпускаю собак из дома, чтобы они могли побегать во
дворе. Они носятся как две ракеты, а потом валяются в траве, будто никогда прежде ее не
видели.
В конце концов они прыгают на меня, тычутся носами и требуют внимания.
— Да, да, я тоже рад вас видеть.
Я чешу их за ушами и продвигаюсь на задний двор, чтобы найти их теннисные мячи
для игры. Странный звук привлекает мое внимание, заставляя повернуть голову. Глаза находят в
соседнем дворе Лолу и Лео.
Они сидят на пледе с огромными сердцами и греются в лучах солнца, хотя на них
резиновые сапоги. Эти двое настолько поглощены друг другом, что даже не замечают, как мои
бешеные собаки пытаются вырыть туннель под забором, чтобы попасть к ним и узнать, есть ли у
них что-нибудь вкусное.
Лола держит двумя руками какую-то металлическую чашу, медленно вращает и бьет по
ней ложкой.
— У-у-у-у-у-у… — с удивленными глазами протягивает Лео вместе со странным гулом
чаши.
Лола снова вращает и стучит. Лео смотрит на свою мать, будто перед ним выступает
шаман из племени.
— У-у-у-у-у-у… — на этот раз звук издает Лола.
Лео замирает. Его глаза становятся огромными, а потом он начинает смеяться,
заваливаясь на спину. Я опираюсь руками на забор, не в силах остаться в стороне.
— Я боюсь спрашивать…
