усталости и что-то пропустить. Знаю, мне не пошли на пользу прочитанные
исследования о причинах детской смертности. Но… я хотела быть готовой ко всему. Не сказать,
что быть матерью страшно.
Страшно быть матерью одной.
— Ш-ш-ш, — покачиваю я Лео, освобождая одной рукой грудь. Он вгрызается в нее,
как одичавший, и мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы не пискнуть от боли.
Последние пять суток Лео явно намеревается отгрызть от меня кусок своим зубом,
который никак не может прорезаться. Это наше четвертое пробуждение за ночь, и я, честно
говоря, чувствую, что скоро засну стоя. Я хожу по комнате, пока маленькая теплая ручка
сжимает подвеску между моих ключиц. В самые беспокойные моменты Лео ненавидит, чтобы мы
сидели или лежали. Ему нужно движение и покачивание, а мне нужен новый позвоночник. И не
могу сказать, что проблема только в том, что Лео тяжелый…
Нет. Тяжелое все остальное.
Я напеваю какую-то бессвязную мелодию под аккомпанемент громких причмокиваний.
Постепенно Лео прекращает есть и, прижавшись к груди щекой, по которой стекает капелька
молока, крепко засыпает.
Я хожу еще минут десять, ощущая, как мой живот стонет. Если мне казалось, что во
время беременности хотелось есть, то это даже рядом не стоит с голодом во время грудного
вскармливания.
Клянусь, иногда я готова отгрызть себе руку от того, как хочуесть.
Я аккуратно опускаю Лео в кроватку, покачивая его до тех пор, пока голова не
коснется матраца. Потом я продолжаю похлопывать его по попке и начинаю дышать лишь в тот
момент, когда делаю два шага назад.
Никогда не знаешь, можно ли шевелиться и точно ли ребенок уснул. Иногда он может
спать так крепко на моих руках, что я могу чихнуть, и он не шелохнется, но стоит положить
его в кровать, как его глаза сразу же распахиваются, а на лице появляется улыбка.
Хотела бы я просыпаться за секунду и чувствовать себя такой же бодрой.
Я тихо выскальзываю за дверь спальни и крадусь на кухню, обходя стороной
скрипучую половицу. Мне срочно нужно что-то съесть, и если хоть что-то в этом доме скрипнет
или хлопнет, то у Лео будет самая разъяренная мать на белом свете.
Часы духовки показывают два часа ночи.
— Боже, — тихо стону я. — Всего лишь два ночи.
Я так надеялась, что эта адская ночь уже подходит к концу. В такие тяжелые дни
время кажется бесконечным. Да, не факт, что утром все станет лучше, но иногда хочется, чтобы
просто темнота отступила.
Я быстро делаю себе сэндвич и наливаю стакан молока. Хлеб крошится, сыр падает
мимо тарелки на пол, и я слишком устала, чтобы поднимать его сразу. Делаю это спустя время.
Пять (шестьдесят пять) секунд еды, полежавшей на полу, — не смертельно. Так я теперь думаю
почти обо всем.
Я ем стоя, опираясь бедром о кухонный шкаф, потому что если сяду — могу не
встать. Потому что если не встану — могу закрыть глаза. А если закрою глаза и сон окажется
сильнее меня, то никто не сможет услышать моего ребенка. Никто не перевернет его на бок,
если вдруг он срыгнет. Никто не защитит его.
Холодное молоко приятно царапает горло, и я пью его слишком быстро, почти жадно,
будто это не просто молоко, а эликсир сил, который поможет дожить до утра.
Иногда мне кажется, что материнство — это постоянный подсчет. Сколько часов я
спала. Сколько раз Лео ел. Сколько раз плакал. Сколько подгузников нужно взять с собой.
Сколько дней я не мыла голову. Сколько раз за день я подумала, что больше не могу, но все
равно смогла.
Я смотрю на часы. Два пятнадцать.
Если повезет, у меня есть два часа сорок пять минут сна. Если не повезет — час.
Или тридцать минут.
Мое тело болит. Спина ноет. Грудь тяжелая, хотя мы только что поели. Голова
гудит.
Я не помню, когда в последний раз ела сидя и горячее. Обычно завтрак попадает в
мой рот к обеду. А обед — к вечеру. Ужинала ли я вообще сегодня? Или, получается, уже вчера?
Я не убираю со стола. С этой проблемой будет справляться утренняя я. Утренняя я
всегда немного смелее и оптимистичнее. Она верит в душ, в горячий некофе и в то, что Лео
улыбнется, и это снимет рукой все тревоги.
Я прохожу мимо выхода на веранду и на секунду задерживаюсь. Глупо ли надеяться,
что Гарри стоит там, как ночной стражник? Глупо ли хотеть выйти к нему, потому что только он
способен сделать такую тяжелую ночь, как эта, чуть легче?
Последние недели мы повторяли наши совместные ночные чтения три раза. Три раза я
выходила ночью на веранду, а Гарри молча навещал двор. Мы просто читали, изредка
перебрасываясь сообщениями. Ни прикосновений. Ни разговоров до утра. Просто тишина ночи и
безмолвная поддержка, которую я ощущала каждой ноющей мышцей.
Я возвращаюсь в спальню так же тихо, как уходила. Заглянув в кроватку,
убеждаюсь, что Лео спит. Его грудь и животик поднимаются и опускаются ровно, ресницы дрожат,
будто ему снится что-то важное. Может, я. Может, Джулия, которая укусила его за палец.
Я ложусь на край кровати, стараясь не дышать слишком громко и лишний раз не
шевелиться. Кожа покрывается мурашками из-за завывающего ветра за окном, но одеяло отброшено
на другой конец кровати, и тянуться за ним слишком рискованно. Я пытаюсь подцепить его
пальцами ноги, но вдруг Лео переворачивается, и мне приходится замереть в неестественной
позе.
Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.
Он не двигается и продолжает спать, но я больше не собираюсь шевелить даже
носом. Выбирая между холодом и бодрствующим ребенком, любая здравомыслящая мать выберет
холод.
Но, возможно, когда у ребенка два родителя, то на другой половине кровати лежит
кто-то, кто готов протянуть тебе одеяло, а ногой покачать кровать.
Моя проблема не в том, что я не справляюсь. Справляюсь. Но иногда мне просто
хочется хотя бы на секунду почувствовать плечо, руку или чей-то лишний глаз, который может
взять все под контроль.
Я просто хочу сходить в туалет с закрытой дверью.
Может показаться, что мне ненавистно материнство. Нет, это самое ложное
суждение. Я не ненавижу материнство, я ненавижуодиночество внутри
него.
Когда меня накрывают эти мысли, я сразу же чувствую вину, потому что не имею
права жаловаться, когда на расстоянии руки лежит маленький человек, который делает мою жизнь
лучше, несмотря на все трудности.
Я ни разу не пожалела о своем выборе, но… я устала.
