Устала от усталости. Устала
от своих слез в тишине. Устала от одиночества. Устала от вечной тревоги, которая лежит
только на моей груди, потому что у Лео есть только я.
Однако, когда он издает тихие, почти смешные звуки во сне, улыбается мне,
прикладывает свою ладошку к моему сердцу — все остальное перестает иметь значение.
Я закрываю глаза, позволяя сну наконец-то накрыть меня.
Где-то глубоко внутри души живет страх, но поверх него — любовь. Такая огромная,
что ей тесно во мне одной.
Если это и есть одиночество, с которым мне суждено жить, то оно теплое, даже
если такое тяжелое, что я задыхаюсь. Но оно мое. Как и мой ребенок.
Лео тихо вздыхает во сне, а мое тело расслабляется. Стоит мне почувствовать
падение в глубокий сон, где не только люблю я, но и кто-толюбит меня,
как спальню снова прорезает крик.
Слеза скатывается по моему виску, а потом мы начинаем все с начала.
Глава 12. Гарри
Так больше не может продолжаться.
Я думаю об этом все те несколько часов, что хожу по дому и слушаю плач ребенка.
Лео прерывался лишь на полчаса больше часа назад. Все остальное время он полон желания
разбудить весь Флэйминг.
Меня совсем не беспокоит шум, потому что дети плачут, и это в порядке вещей.
Меня беспокоит женщина, которая не спит уже… да черт его знает сколько.
Последние дни синяки под глазами Лолы такие большие, что можно подумать, что она
участвовала в боях без правил и ей надрали задницу. Она все еще безумно красива, даже когда
выходит на веранду с гнездом на голове, напряженными плечами и бледным лицом, но я не могу…
не могу просто оставаться за своим забором.
Я стою у окна кухни и смотрю на темный двор, освещенный только тусклым светом
луны. Ветер гоняет траву вдоль ограды, а на крыльце поскрипывает старая балка.
И где-то в нескольких метрах, за этим чертовым забором, Лола наверняка снова и
снова ходит по комнате с ребенком на руках. Ее тень иногда мелькает за занавеской, когда
изредка загорается свет. Звук детского плача, который на секунду стихает, а потом снова
возвращается, заставляет мою челюсть сжимается все сильнее.
Я пытался не вмешиваться и уважать ее границы. Пытался быть тем мужчиной,
который находится рядом, но не лезет туда, куда его не просили. Но этой ночью я вспоминаю,
как сегодня утром Лола еле-еле вытащила из дома коляску, потому что, полагаю, у нее начинает
не хватать сил даже на это. Как она побледнела, а потом рассмеялась и сделала вид, что все в
порядке.
Черта с два все в порядке.
Я натягиваю футболку и штаны.
— Достаточно, — бормочу я.
Дверь тихо закрывается за моей спиной. Холодный и бодрящий ночной воздух
прогоняет неуверенность моего решения. Я пересекаю двор быстрыми шагами и останавливаюсь у
ее крыльца.
Из дома снова доносится плач. На этот раз громче, потому что оказывается, метры
между нашими домами работали отличным буфером для детского крика. Черт, я даже не знал, что
такой маленький ребенок может так громко, не побоюсь этого слова, орать.
Стук сердца отдается в ушах, потому что я прекрасно понимаю, что перехожу черту,
но, несмотря на это, мой кулак ударяется о дверь.
Ответа нет. Конечно нет. Она, наверное, сейчас ходит по комнате и даже не
слышит.
Я стучу снова.
Через несколько секунд дверь медленно открывается, как в каком-то фильме ужасов.
Я замираю, потому что Лола стоит передо мной с Лео на руках… и плачет.
Я никогда не видел ее такой. Ни разу за всю жизнь, что мои глаза прикованы к
Лоле Эванс, она не плакала так, будто каждая слеза обжигает ее кожу, заставляя испытывать
боль. Ее волосы выбились из пучка, глаза красные, а губы дрожат. На ней огромная футболка с
большой блестящей надписью «Танцевальная лихорадка», которая не должна так хорошо смотреться
ни на ком, кому больше пятнадцати лет, но на ней выглядит просто идеально.
Лола будто даже не сразу понимает, что это я, а потом моргает и выдыхает
дрожащим голосом:
— Гарри…
Лео плачет у нее на плече, сжимая маленькие кулачки. Мое сердце болезненно
ударяется о грудь.
— Боже, прости, я знаю, что он может быть очень громким. Мне так жаль. Мы
наверняка мешаем тебе спать, как и, наверное, всей улице. Я постараюсь его успокоить и…
Я делаю шаг вперед и прерываю ее бред о том, что ребенок мешает мне спать. Мне
мешает спать мысль, что женщина, ради которой я готов пересечь лужайку босиком в четыре часа
утра, плачет.
— Дай его мне.
Она моргает и делает шаг назад в каком-то защитном жесте.
— Нет, я… Я справлюсь.
— Шарлотта.
Лола замирает, и ее плечи опускаются, не выдерживая ни моего непреклонного тона,
ни тяжести, которую они несут всю проклятую ночь.
Я осторожно, но уверенно делаю шаг и беру Лео. Лола настолько устала, что на
этот раз даже не сопротивляется.
Горячее и напряженное от плача маленькое тело в пижаме с динозаврами сразу
оказывается у меня на руках. Я прижимаю его к груди и начинаю медленно покачивать. Стоит
сказать, что до рождения Лео мои навыки обращения с детьми приравнивались к нулю. Они и до
сих пор не слишком хороши и совсем не претендуют на медаль, но не могу сказать, что в этом
доме есть кто-то еще, умеющий укачивать детей. Потому мы будем учиться по ходу дела.
— Ш-ш-ш, чемпион, — тихо говорю я.
Лола стоит передо мной и смотрит так, будто не знает, что делать дальше. Слезы
продолжают катиться по ее щекам, а мне хочется стереть каждую из них.
Я делаю глубокий вдох.
— Иди спать.
Лола резко качает головой.
— Нет, я не могу, у него может подняться температура, зубы…
— Лола, я смог принять твои роды. Я разберусь.
— Гарри, это не…
— Шарлотта.
Я говорю это тихо, но твердо. Она замолкает, а я слегка наклоняюсь, чтобы наши
глаза оказались на одном уровне.
— Ты идешь спать. Прямо сейчас.
Она смотрит на меня так, будто я только что предложил ей спрыгнуть с обрыва.
— Я не могу просто пойти спать.
— Можешь.
Лео начинает немного тише всхлипывать на плече, пока я продолжаю покачивать его.
— Я посижу с ним столько, сколько нужно, — заверяю я.
Лола качает головой, но уже слабее и не так уверенно.
— Гарри, это моя ответственность…
— И ты с ней справляешься. Каждую чертову минуту ты справляешься,
