на экране Ярослав…
Липкий холод хлынул по спине. Он названивает и названивает. Я сбрасываю. А потом сообщение приходит:
"Я под окнами стою. Выходи, Мариш. Очень поговорить надо! Я с миром пришёл, правда..."
Мудак старый! Явился...
Ну ладно, хорошо! Да, действительно пора поговорить насчёт развода — пусть быстро соглашается и валит на все четыре стороны. Поддержка мальчишек меня взбодрила. Теперь я точно ничего не боюсь с такой-то сильной командой!
— Мамочка, я ненадолго, — накидываю куртку. — В магазин схожу.
Выхожу из подъезда и натыкаюсь на мужа. Замираю, разглядывая его. С непривычки даже на секунду теряюсь.
Без густой бороды он кажется другим человеком. Как же я отвыкла от него такого… Но именно этот образ ассоциируется у меня с тем самым прежним, настоящим Ярославом. Который когда-то был для меня идеальным во всём, мужчиной… мечты.
Гладко выбритая кожа местами раздражена, на правой скуле виднеется свежий порез, заклеенный маленьким квадратиком пластыря. Видно, что брился в спешке, злой, на эмоциях, с трясущимися руками.
Не могу удержаться — начинаю хохотать. Мой грозный муж, который годами холил и лелеял свою несравненную бороду, теперь похож на нашкодившего мальчугана. Того гляди, губу надует!
— Надо же... — давлюсь смехом, разглядывая его нахмуренное лицо. На подбородке ещё один порез, кожа покраснела от бритвы. — Новый стиль? Решил имидж сменить? А как же твой "фирменный знак"? Помнится, ты говорил, что настоящий мужчина должен носить бороду...
Интересно, что скажет ему его любимка? Наверное, уже не будет писать в комментариях "вах, какой мужчина!"
Он стискивает челюсти, сжимает кулаки до побелевших костяшек. В глазах плещется настоящая буря ярости — бедненький, как же он старается сдержаться! Показать, что эта "мелочь" не задела его от слова совсем.
— Ага, аллергия началась, представляешь? — цедит сквозь зубы. — Решил дать коже "подышать", сбрил ненадолго. Всё равно отрастёт, не жалко.
Врёшь, любимый. Ох как врёшь! У тебя же трагедия века случилась — траур по “мужской гордости”.
— То есть поминки козлиной бородке устраивать не будем? — бью наотмашь, чтобы понял: это только начало. Будет гораздо больнее, если продолжишь меня унижать.
Он рыкает, хватает под локоть, тащит к машине:
— Я мириться пришёл! Бороду общипала — ну? Полегчало?
— Ну как сказать... — усмехаюсь. — По сравнению с тем, как ты со мной поступил — так это капля в море.
— Пусти! — вырываюсь из его хватки. — Я никуда с тобой не поеду!
И тут замираю в изумлении — Ярослав ведёт меня не к привычному чёрному "Мерседесу", а к... старым "Жигулям"!
Белая "копейка", потёртая временем, но явно ухоженная, будто привет из прошлого.
— Что это? — выдыхаю растерянно. — А где твоя…
— Взял у Димона, — он пожимает плечами, открывая скрипучую дверцу. — Садись.
Точно такая же машина была у него двадцать лет назад — его гордость, его первое авто. Самый крутой пацан на районе — все девчонки сохли, а выбрал меня. Помню, как мы сбегали на ней с занятий, неслись на дискотеку, целовались на заднем сиденье…
Салон пахнет точно так же — бензином, кожей и почему-то карамелью. На зеркале потрёпанный брелок-подкова — "на счастье". Сажусь, и пружины сиденья знакомо поскрипывают.
В такой машине мы признались друг другу в любви. В ней уезжали из роддома с новорожденным Дениской. Здесь всё дышит прошлым — счастливым, беззаботным, таким далёким теперь…
Встряхиваю головой. Нет, не время предаваться ностальгии.
— Я никуда с тобой не поеду!
— Поедешь, Марина, — в его голосе прорезаются командирские нотки. — Я трезвый и отменил все встречи на сегодня. Поговорим наконец как умные, взрослые люди.
— Ох, ты посмотри, какие мы! — язвлю колко, принудительно устраиваясь на пассажирском сиденье. — И что теперь? Мне от счастья прыгать, потому что ты, видите ли, соизволил снизойти до разговора?
Он молча захлопывает дверь, садится за руль. Не комментирует мою колкость — и на том спасибо.
Украдкой рассматриваю его профиль, и сердце предательски сжимается. Без бороды он выглядит совсем молодым — словно время повернулось вспять. Да ещё и в этой машине! Я будто переместилась в прошлое.
Тот самый озорной и бойкий Ярослав, который когда-то пел серенады под гитару, подкидывал любовные послания в ржавый почтовый ящик, целовал до головокружения в темных переулках…
Тщательно изучаю одежду — потертые джинсы, свитер крупной вязки, кожаная куртка. Они сидят на нём как подстреленные, видно что втиснулся в них с трудом.
Где он их откопал? В гараже, наверно? Зачем?!
Странно, что вообще в них влез — после спортзала его плечи стали гораздо шире.
В этих джинсах он водил меня на первое свидание. В этом свитере дарил ромашки у подъезда, краснея и запинаясь.
Накатывает волна непрошеной ностальгии. Вспоминается всё разом — его смущенная улыбка, когда подарил кольцо, сбивчивый шёпот:
"Я без тебя не могу, Мариш..."
А теперь, выходит, может? Да ещё как!
Словно читает мои мысли — тянется на заднее сиденье, достаёт что-то, протягивает мне. Задерживаю дыхание.
Ромашки. Простой, но пышный букет полевых цветов. От них пахнет юностью, той самой первой любовью, когда весь мир кажется чудесным, а предательство — чем-то невозможным из другой вселенной.
"Не смей!" — кричит внутренний голос. — "Не поддавайся на эти дешёвые уловки! Он же манипулирует, играет на твоих чувствах!"
А сердце всё равно предательски щемит. Потому что помню, как он собирал такие же ромашки на рассвете, пока я спала. Всё это было — яркое, настоящее, живое. А теперь что? Жалкая пародия на прошлое?
"Любит-не любит" — эта детская игра теперь кажется злой насмешкой.
Можно и не гадать — ответ уже написан помадой на его воротнике, выбит каблуками его любовницы на полу нашей первой квартиры.
ГЛАВА 30
— Что ты делаешь, Ярослав? Что за цирк?!
Отворачиваюсь к окну — горло сжимают спазмы. Он будто специально бьёт по самому больному, по самому сокровенному. Манипулятор чёртов — всё просчитал, всё подготовил!
Гладко выбритое лицо, старая одежда, этот Жигуль и проклятые ромашки... Пять баллов за тактику, господин стратег!
Как обычно пытается вывернуть ситуацию в свою пользу. Только жизнь — не помарка в школьной тетради, которую можно стереть ластиком.
Нельзя просто взять и забыть предательство, как бы красиво ты не пытался загладить вину.
И сразу вспоминается школа… Слова учительницы по математике!
“Садись, Архипов, два! У Рузановой больше
