И вообще, жара, солнце напекло, вот и мерещится всякое.
Но внутри все еще дрожит что-то, мелко-мелко, как натянутая струна.
— Совсем с ума схожу, — шепчу себе под нос. — Сердце уже глюки ловит.
Плетусь к крыльцу, сажусь на ступеньку, обхватываю голову руками
Что делать-то? Чем кормить этого Хасанова? Чем развлекать?
У меня тут максимум — удочки да баня. Может, правда к деду Антону сходить?
Ага, я его отведу, а дед Антон свой самогон предложит так, что не откажешься. Его самогон, который на мухоморах ставится, это ядреная смесь!
Гость или ослепнет, или с ума сойдет после первой стопки.
О самогоне деда Антона легенды ходят. Самые бесстрашные пьют, конечно, но потом о них такое рассказывают…
Один так нажрался этого самогона, что потом неделю жил в будке и лаял на всех, думая, что он — пёс!
Вздыхаю тяжело.
И снова этот взгляд. Чувствую его физически. Теперь уже между лопаток. Обжигает, пронизывает насквозь, заставляя выпрямить спину и замереть.
Резко оборачиваюсь.
Окно на втором этаже, где поселили Хасанова, открыто. Занавеска колышется.
Или показалось? Или…
Пальцы сами тянутся к телефону. Надо Пал Санычу отчитаться, что гость заселен, доволен, в баню сходил… А вдруг он недоволен? Вдруг сейчас спустится и устроит разнос?
Сердце колотится где-то в горле.
Глупая. Чего я боюсь? Я у себя дома. Это он у меня в гостях. Пусть у меня не пятизвездочный отель, а простой деревенский дом с петухами и поросенком, зато чисто, уютно и кормлю я от души.
И вообще, нас, торышкинских, голыми руками не возьмешь!
Но этот взгляд…
Пальцы предательски дрожат, когда я набираю сообщение Пал Санычу:
«Гость заселен. Пока все тихо!»
А сама смотрю на окно второго этажа и думаю: не к добру эта тишина.
Ой не к добру.
Глава 3
Хасанов
Я ху… дею. Вот это задница!
Опускаю бинокль и присвистываю. Потом снова подношу к глазам — оптика шикарная, местность просматривается идеально.
И не только местность…
В бинокль видно каждый волосок, каждую родинку.
Я с водителем поехал «осмотреться», но мой интерес в этой дыре заключен исключительно в хозяйке гостевого дома.
Стою на вершине холма, моя тачка спрятана за кустами, никто не видит. А я вижу всё.
И домик этой доярки. И саму доярку.
Почему — доярки, потому что в моём мире все деревенские — обязательно доярки!
Она там во дворе с поросенком разговаривает. Стоит и вещает этому рылу, как человеку. А тот хрюкает в ответ, типа понимает.
Ну и деревня.
Надо признать, вчера при первой встрече она меня взбесила. Этакая колхозница с амбициями, отказала мне, видите ли. Мне! Люди годами в приемных сидят, чтобы со мной встречу организовать, а тут какая-то доярка из Торышкино нос воротит.
Но сейчас, глядя на нее в бинокль, чувствую что угодно, только не раздражение.
Не могу сказать, что она в моем вкусе. Толстушки вообще никогда не нравились. Я люблю стройных, модельных с осиной талией. А эта… ты посмотри!
Она наклоняется за чем-то, и платье обтягивает задницу. Сочные бедра, славный изгиб. Попа — сердечком. Большим и пышным сердечком, от которого у мужика слюни текут и член встает по стойке смирно.
Нарочно нагибается провокационно!
Как будто знает, что за ней наблюдают.
Рукой всплеснула — и титьки колыхнулись под этим легким платьем.
Большая, тяжелая грудь… Такой формы, что сомнения не возникает в ее натуральности.
Обернулась, светлая коса упала на спину.
Всего в ней — с избытком.
И я всё это в ход пущу.
Попробую.
Усмехаюсь своим мыслям и опускаю бинокль. Поворачиваюсь к машине, где за рулем дремлет Али, мой водитель и по совместительству телохранитель.
— Али, ты на сеновале кувыркался? — спрашиваю в лоб.
Али открывает один глаз.
— Нэт, — тянет он сонно. — А что?
— А я буду.
Он молчит секунду, потом тянется к бардачку за сигаретами.
— Аптэчка в машине.
— Зачем? — не понимаю я.
— Там зеленка, пэрэкись, спирт. После сэновала задница может чесаться, — говорит Али с совершенно серьезным лицом.
— Откуда такие глубинные познания? А говорил, не кувыркался.
Он пожимает плечами и снова закрывает глаза.
С одной стороны, я его понимаю, атмосфера здесь такая, что в сон тянет. Я бы и сам растянулся на траве и вздремнул на свежем воздухе.
Снова смотрю в бинокль. Опоздал — ушла уже в дом. Жаль. Я бы еще посмотрел на парочку ее поз. Интересно, как она наклоняется? Как ложится? Как встает с кровати по утрам, потягиваясь и поправляя эту свою косу…
Впрочем, скоро не то, что посмотрю.
Попробую всюду!
Во всяких позах, создатель Камасутры будет рыдать от зависти…
Опускаю бинокль и откидываюсь на сиденье. В голове прокручиваю события последних дней. То, что я здесь, в этой дыре, не случайно.
И то, что я поселился именно у этой доярки, тоже не случайно.
Есть у меня к ней претензии.
Задолжала она мне.
Серьезно.
Но она об этом не знает. И не должна знать. Пока.
— Али, — говорю я, — давай круг по окрестностям, а потом обратно в деревню. Есть охота.
Она обещала борщ.
* * *
Через полчаса или чуть больше, паркуемся у ее калитки. Я выхожу, поправляю рубашку, провожу рукой по волосам. Надо выглядеть… ну, как обычно. Как миллиардер, который случайно заехал в русскую глубинку.
Но внутри все гудит от предвкушения.
Она встречает меня на крыльце. Фартук в муке. Сразу видно, что к ужину стряпала. Волосы выбились из косы, прилипли к вискам. Грудь вздымается часто-часто.
И смотрит волком.
— Ужин через час, — бросает она. — Можете пока в саду посидеть.
— А ты чего злая? — спрашиваю я, подходя ближе.
Ближе, чем следует. Так, что чувствую запах — сдоба, яблоки и она сама, чистый женский запах без парфюма.
— Не злая. Занятая, — отрезает она и пятится.
Но я успеваю заметить, как дрогнули ее ресницы и расширился зрачок. Как пальцами сжала край фартука.
Боится? Чувствует, что все не так просто?
Правильно.
Все очень непросто, доярочка. Очень!
— Ну-ну, — говорю я и прохожу мимо нее в дом, специально чиркнув плечом.
Она вздрагивает, как от удара током.
Но пока я иду в свою комнату и ложусь на кровать, глядя в потолок.
Гостевой дом — простой, но уютный. Кружевные занавески, половички, пахнет деревом и травами. Неожиданно приятно.
И мысли мои крутятся вокруг одного: как она там, на кухне, стоит у плиты, наклоняется к плите, вытирает пот со лба…
Член упирается в джинсы.
— Твою мать, —
