— Леся, а пирожки с чем?
— С яблоками.
— Люблю яблоки, — он смотрит на меня долгим взглядом. — Особенно если с пылу с жару. И с молоком.
Уходит.
А я опираюсь на раковину и хватаю ртом воздух. Сердце колотится как бешеное. В висках стучит. Внизу живота — странная, тягучая тяжесть.
— Вот же... — шепчу я. — Вот же гад!
Надо заняться блинами!
Но руки дрожат. И перед глазами стоит он — голый по пояс, наглый, красивый до неприличия.
Потом возвращаюсь к тесту на пирожки. Его как раз нужно обмять…
— Леся, соберись, — приказываю себе вслух. — Ты хозяйка. У тебя бизнес. А этот... этот просто гость. Временные неудобства. Переживем.
Отбрасываю полотенце и с начинаю мять тесто.
Только почему-то вместо теста представляю его спину. И плечи. И эти руки, которые, наверное, умеют не только на кнопки клавиатуры нажимать, уж больно мускулов много…
— Дура, — шепчу я. — Дура деревенская.
Резко одергиваю себя и шлепаю тесто ладонью. Звук получается звонкий, как пощечина.
— Вот так бы его, — шиплю я. — По наглой миллиардерской морде.
Но в глубине души понимаю: не по морде хочется. Совсем не по морде.
И от этого понимания становится еще жарче.
Глава 5
Хасанов
Сижу во дворе под раскидистым кленом. Лавка простая, деревянная, кое-где даже щепки торчат — не занозиться бы. Стол застелен клеенкой в цветочек. В цветочек, Карл! Я, который привык к белоснежным скатертям в мишленовских ресторанах, сейчас сижу за столом с красными розанами на клеенке.
Пахнет... даже не знаю чем, но умопомрачительно. Трава утром пахнет росой, землей, еще откуда-то тянет свежеиспеченным хлебом, а яблони — боже, эти яблони просто с ума сводят своим ароматом. Спелые яблоки валяются под ногами, и их сладкий, чуть забродивший запах мешается с утренней свежестью.
Пожалуй, здесь ничего.
Даже есть какой-то свой шарм.
А то все эти рестораны, звезды Мишлен...
Закажешь, а на тарелке и есть нечего, кусочек в центре и по периферии соусом намазано.
А тут с утра стол ломится от еды.
Смотрю, как хозяйка туда-сюда ходит, приносит, расставляет.
Добротная каша с маслицем, янтарная, рассыпчатая. Хлеб домашний, с корочкой, которая хрустит так, что в ушах отдается.
И блины. Гора блинов, тонких, кружевных, маслом политых.
Хрустальная вазочка с вареньем…
Олеся уходит еще раз.
Я не могу оторвать взгляд от ее пышной задницы, смотрю, как она скрывается в доме.
— А молоко где? — спрашиваю громко, чтобы она услышала. — Разве в деревне не положено? К блинам молоко надо!
Она выходит на крыльцо. В руках держит кувшин. Глиняный, пузатый, с синими цветочками.
— Парного? — спрашивает и смотрит с вызовом.
Я представил ее с бидонами. Коротко, ярко, как вспышку. В резиновых сапогах, в платье, которое обтягивает эту ее задницу, и с двумя тяжелыми бидонами в руках. А потом она ставит бидоны, распрямляется, и платье натягивается на груди...
В штанах моментально становится тесно.
— Парного молока! — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Может быть, даже доить хорошенько умеешь? Надоила бы мне… То есть, кхм… для меня?
Хотя сам думаю совсем о другом.
Она сверкнула глазами. Зло так сверкнула, с вызовом. Подошла к столу, поставила кувшин — с грохотом, специально, чтобы я заметил ее недовольство.
— Парное, — буркнула. — Только что от соседки Зорьки. Удои сегодня хорошие.
Я смотрю на ее руки. Они в муке еще, в тесте. Пальцы чуть перепачканы.
— Садись, — киваю на лавку напротив. — Позавтракай со мной.
Она замерла. Глаза расширились от удивления.
— Чего? С вами? — переспросила. — Я вообще-то работаю. У меня дел по горло.
— А я сказал, садись!
Я привык, что мое слово — закон, что люди прыгают вокруг, выполняя любую прихоть.
Но она не прыгает.
Эта, деревенская, стоит, поджав губы, и смотрит на меня волком.
— Слушайте, господин Хасанов, — говорит медленно, чеканя каждое слово. — Я вам не прислуга. Я хозяйка гостиницы. У меня, кроме вас, и другие гости имеются! Есть хозяйство, огород, отчетность, в конце концов! Я не обязана с вами завтракать, обедать и ужинать. Я обязана предоставить вам сервис. Что я и делаю. Что-то вас не устраивает?
Я молчу. Просто смотрю на нее. На то, как она стоит, уперев руки в бока. На то, как грудь ходит ходуном от возмущения. На то, как коса упала на плечо, и кончик касается талии.
Все оказывается намного интереснее, чем я думал.
Есть в ней какой-то стержень, который не гнется…
Строптивая?
Тем интереснее будет ее покорить!
— Устраивает, — отвечаю спокойно. — Полностью. Лучший сервис в моей жизни.
Она моргнула. Не ожидала комплимента.
— Поэтому и прошу — посиди со мной. Я тут один, в чужой деревне, в гостях. Не с поросенком же мне твоим завтракать?
— С Борькой, — поправляет она автоматически. — Его Борька зовут.
— Тем более. С Борькой неинтересно. Он уже под забором валяется.
Она смотрит на Борьку, который действительно разлегся в тени от забора и довольно похрюкивает, и вдруг, уголки ее губ дрогнули. Чуть-чуть, на миллиметр. Но я заметил.
— Ладно, — выдыхает она и плюхается на лавку напротив. — Пять минут. У меня еще дел невпроворот!
Наливает себе молока в кружку, отпивает.
Я не любитель молока, парного точно не пробовал, просто сказал, что на ум пришло, а теперь взгляда от нее отвести не могу!
На верхней губе Олеси остается белая полоска. Я смотрю на эту полоску и чувствую, как хотел бы ее слизнуть.
— Слушай, Леся, — говорю, наливая молоко себе. — А почему ты одна? Такая красивая, хозяйственная — и одна?
Она поперхнулась. Закашлялась. Вытерла губы тыльной стороной ладони.
— А вам какое дело?
— Любопытно.
— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — буркнула она, откусывая блин.
Я усмехаюсь.
— А я не Варвара. Я Хасанов. Мне можно.
— Ешьте давайте, а то блины стынут. И молоко пейте. Парное, между прочим. Мужчинам полезно.
Я давлюсь блином.
— С чего ты взяла, что мне надо потенцию улучшать?
— А с чего вы взяли, что я о потенции?! У кого, что болит? — парирует она, покраснев. — Я вообще о здоровье в целом. Нервы, говорят, у миллиардеров шалят. Всем известно, что раньше молоко за вредность давали, а нервы — это самый затратный ресурс…
— Со здоровьем у меня полный порядок. Я в отличной форме. Видела же…
— Ага, — кивнула.
— И как… Понравилось? — ухмыляюсь.
— Чего? — она краснеет моментально, до корней волос. — Да ни капли! Я вообще не смотрела!
— Ага. Конечно. Я видел, как смотрела.
Она вскакивает, хватает пустой кувшин.
— Все, пять минут прошло. Мне работать надо. А вы... вы
