ешьте. И одевайтесь прилично! В деревне дети! — выпаливает и убегает в дом, сверкая пятками.
Я смотрю ей вслед. На то, как колышется эта ее аппетитная задница под легким халатиком. На то, как коса хлещет по спине.
— А ничего, что я уже одет? — кричу вдогонку. — Футболка на мне!
Из дома доносится только хлопок двери.
Усмехаюсь и откидываюсь на спинку лавки. Допиваю молоко.
Смотрю на яблони, на Борьку, на это дурацкое небо, которое здесь почему-то выше и синее, чем в Москве.
И думаю: как давно ты, Марат, не отдыхал… Все время суетился, бежал куда-то. Сделки-новые вершины-деньги, женщины вереницей…
Все, как одна, даже последняя, скрипнул зубами…
А эта — выделяется.
Надо брать, поправил стояк в штанах.
Чего тянуть, сегодня приступлю!
Глава 6
Олеся
Вечер.
Ноги гудят так, будто я целый день мешки с картошкой таскала. Хотя, если честно, сегодня было именно так. Ну, почти.
У меня целый день, полный беготни!
Сначала этот Хасанов со своим утренним визитом. Блины ему подавай, молоко парное, и чтобы я с ним завтракала. Сидела, как дура, краснела перед этим нахалом. До сих пор стыдно.
Потом Пал Саныч заявился. С проверкой и с огромной сумкой продуктов.
«Для важного гостя! — заявил он с порога. — Надо накрыть стол так, чтоб ломилось! Тут деликатесы, все, как положено… Все к миллиардерскому столу!»
Пришлось готовить на ораву. Потому что Пал Саныч без своей свиты — никуда!
Его бухгалтерия лично накрывала на стол во дворе, он выдал скатерть парадную, итальянскую, которой его жена на всю деревню хвасталась, что она в пятьдесят тысяч ей обошлась…
Хасанов, кстати, вышел, поздоровался за руку, как с равным.
Пал Саныч аж зарделся, как девица на выданье.
Потом — прибирала за гостями.
Приличные такие, интеллигентные, женщина в очках, мужчина с бородкой, а иконку стащили! Бабушкину иконку, что над кроватью висела.
Не дорогую, конечно, но она дорога мне, как память.
И матрешек, которые на комоде стояли…
Заметила я пропажу, только когда уехали уже. Вот тебе и приличные люди.
Стащили как сувенир, бессовестные…
Потом Пал Саныч еще донимал переписками, отчет ему подавай, чем интересуется Хасанов, не спрашивал ли о том, как здесь все устроено.
Задолбал, честное слово.
Уже поздно, за окном темно, даже Борька угомонился у себя в сарайчике.
Я беру чистое белье, полотенце и иду в душ. Душ у меня летний, на улице, но стены деревянные, крыша есть, и вода после целого жаркого дня — теплая.
Для гостей у меня, конечно, водонагреватель и более цивильно, но на моей части территории все по-простому.
Люблю я этот душ. После тяжелого жаркого дня залезть под теплую воду — счастье.
Задергиваю шторку. Пластиковая, в веселенький цветочек — под стать клеенке на столе. Закрываю глаза и подставляю лицо под теплые струи.
Вода шумит, стекает по плечам, по спине, по груди. Расслабляет. Я беру мочалку, взбиваю в пену гель с запахом ромашки.
Все проблемы уходят — и Хасанов этот нахальный уходит, и Пал Саныч с его планом на инвестиции, и хлопоты, и кредиты, и даже мысли о брате, который в детском доме ждет, когда я соберу все справки...
Мысли текут медленно и лениво, как вода. Я почти засыпаю стоя.
И вдруг — по ногам тянет прохладой. Шторка дергается.
— Подвинься!
Я распахиваю глаза и открываю рот, чтобы закричать.
Но крик застревает в горле.
Рядом, под душем, стоит ОН.
Хасанов.
Обжигающе горячий, напористый.
Вода стекает по его лицу, по плечам, по груди — я снова вижу этот торс, теперь совсем близко, совсем неприлично близко.
Я прикрываюсь руками — одной грудь, второй там, ниже. Мочалка падает на пол душевой кабины.
— Вы что творите?! — голос срывается на визг. — Вы с ума сошли? Вон отсюда!
— Скажи, что не хотела, — говорит он. Спокойно так, даже голос не повышает, хотя вода шумит. — Скажи, что не смотрела на меня сегодня утром. Что не краснела. Что не думала обо мне потом, когда готовила этот дурацкий обед для мэра.
— Я... я не думала! — вру я, отворачивая лицо, потому что смотреть на него невозможно.
Он же почти голый! И я все вижу, даже через пелену воды, даже сквозь ресницы, которые я зажмурила изо всех сил.
Даже, зажмурив глаза, вижу, что шорты топорщатся так, словно там штык, а не мужской прибор.
— Врешь, — он делает шаг ближе. — Я же вижу. И сейчас вижу. Щеки красные, соски торчат... — И совсем не от холода, да?
Пошляк! Какой же пошляк!
— Нет! — кричу я. — От холода! Вода остывает!
Он смеется. Нагло, самодовольно. И вдруг его руки ложатся на мои запястья.
— Пусти! — дергаюсь я.
— Не пущу. Ты мне должна.
— Чего? Я вам должна? — я распахиваю глаза и смотрю на него в упор. — Да вы в своем уме? Я вас приютила, кормлю, пою, баню топлю, а вы...
Он разводит мои руки в стороны. Просто не оставляя выбора. Я стою перед ним открытая, мокрая, беззащитная.
И он смотрит.
Медленно скользит взглядом.
Глаза темнеют, зрачки расширяются.
— Вот это... формы. Роскошные сиськи! — выдыхает он с присвистом. — Таких пышных девочек я еще не мял! Первая будешь в таком формате, гордись… — хмыкает так, что становится ясно: я должна быть польщена, что этот богатый козел решил обратить на меня свое внимание.
Я дергаюсь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко.
— Пусти, извращенец! Я буду кричать! Я заявление напишу! В полицию! Пал Санычу! Всем!
— Попробуй, — он склоняет голову набок, разглядывая меня, как экспонат в музее. — А я тебе выставлю претензию за миллионные убытки. По твоей вине. Отрабатывай, пышка! И, может быть, я про долги забуду!
Глава 7
Олеся
Я замираю. Какие убытки? О чем он вообще?
— Ты мне должна, Леся. Отрабатывать будешь. Долго и горячо.
— Ничего я не буду! — снова дергаюсь я. — Отпустите!
Но он не отпускает. Смотрит. Вниз.
И вдруг хмыкает странно, с интересом.
— Люблю гладеньких, — говорит он задумчиво. — А ты с пушком. Необычно!
Я чувствую, как краска заливает не только лицо, но и грудь, и плечи. Боже, он туда смотрит?!
— В следующий раз выбрейся хорошенько, — добавляет он и отпускает мои руки.
Но только для того, чтобы прижать меня к стенке.
Я в ловушке.
Буквально зажата в углу этого дурацкого летнего душа, спиной к холодным доскам, лицом к горячему, мокрому телу миллиардера.
Вода все еще льется, но уже совсем не теплая, все…
