на лбу написано заглавными буквами слово «ГОРЕ», а лицо искажено гримасой.
Всё вокруг белое, стерильное, бездушное. Запах антисептика ударяет в ноздри, но я даже не морщусь. Все мои чувства сосредоточены на одном: Мила, Мила, Мила.
Марк с женой уже ждут у стойки администратора. Соня бросается ко мне, хватает за руку, будто боится, что я рухну.
— Она в палате интенсивной терапии, — шепчет. — Врач сейчас спустится к нам.
Я киваю, стискивая её ладонь в ответ. У меня всё внутри будто скрутилось в тугой, болезненный узел.
— Александр Матвеевич, Марк Матвеевич. — К нам приближается мужчина в белом халате, накинутом поверх строгого костюма.
Его лицо кажется знакомым, но я не могу вспомнить имени. Где-то раньше пересекались.
— Как она? — спрашиваем хором.
Врач отводит взгляд.
— Состояние стабильно тяжёлое. Черепно-мозговая травма, отёк. Без положительной динамики.
— Когда она очнётся?
— Этого вам, к сожалению, никто точно не скажет. Первые сутки критические.
— Но хоть какой-то прогноз вы можете озвучить? — настаиваю, чувствуя, как по спине ползёт липкий холод.
— Угроза жизни миновала, это единственное, что я могу сказать с уверенностью. По поводу выздоровления… все случаи разные. Некоторые пациенты пребывают в этом состоянии долгие годы, некоторые приходят в себя спустя дни или недели. Сожалею, Александр Матвеевич.
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
— Можно к ней? — спрашивает Софья.
— Да.
— В палате кто-то есть?
— Супруг уехал час назад.
При мысли о том, что эта тварь была здесь, рядом с Милой, у меня темнеет в глазах от ярости.
Пока следую за врачом в отделение интенсивной терапии, сердце колотится так, будто хочет пробить грудину.
Перед дверью в палату почему-то мешкаю. Страшно поверить в то, что с ней случилось. Но если я увижу собственными глазами, придётся смириться, что это не ночной кошмар, а страшная правда.
Переступаю непослушными ногами порог.
Милена лежит на одной из трёх высоких металлических кроватей, другие две пусты.
От её рук и повязки на голове тянется несколько трубок к приборам. Её состояние под постоянным контролем медиков, и это чуть успокаивает.
— Не сомневайтесь, она получает лучшее лечение, которое показано в её состоянии. В нашей больнице имеется всё необходимое диагностическое оборудование и…
Я не слушаю врача. Он ещё что-то говорит, прощается и выходит.
Смотрю на укрытую по пояс простынёй девушку и не верю…
Как можно поднять руку на это невинное создание?
— Мила? — зову, опускаясь на стул возле кровати.
Она неподвижна. Лицо бледное, ресницы чуть подрагивают, но это просто рефлекс, видимо.
Беру её руку в свою, поглаживаю тонкие пальцы. Кожа прохладная, будто безжизненная. Меня бросает в дрожь от явного ощущения, что моей любимой девочки как будто здесь нет и я в комнате один.
— Милена…
Тишина в ответ, время от времени прерываемая пиканьем приборов.
— Я последний идиот, раз позволил ему прикоснуться к тебе. Не хотел на тебя давить. Не хотел быть с тобой таким, как он. Мила, я должен был запереть тебя на Алтае и не подпускать к вам Олега. Мне так жаль… Кто мог знать, что он опустится до такого…
Я у неё прощения прошу, понимая, что она не слышит. Вина тяжёлым грузом давит на сердце.
Она же ещё совсем девчонка! О какой свободе решений могла идти речь?! Пусть бы обижалась и злилась на меня, но зато была бы в безопасности.
— Я не успел сказать тебе… что Ника — моя дочь. Боялся, что Олег узнает раньше времени и что-нибудь сделает в бешенстве. Но ему и другого повода хватило. Проснёшься и расскажешь мне всё.
Подношу её ладонь к губам и целую пальчики. Грею их дыханием.
— Я куплю красивый загородный дом, какой ты выберешь. Будем растить там наших детишек. Заведём большую добрую собаку…
Не помню, когда плакал в последний раз. В детстве, наверное. И вот теперь слёзы бегут по щекам, а вместе с ними рвётся наружу боль, которая раздирает всё тело изнутри. Душевная куда сильнее физической, это точно.
Хуже всего, что не в моих силах помочь любимому человеку. Я беспомощен, и даже все деньги мира не могут повлиять на ситуацию. Мне остаётся только ждать.
Марк с Соней не стали заходить в палату, дожидались меня снаружи.
— Мы можем что-то сделать? — спрашивает брат, когда выхожу в коридор.
— Ничего.
Торопливо пожимаю ему руку и целую в щеку Соню.
— Ты сейчас куда? — спрашивает она встревоженно.
— К Теплову за дочерью.
— Мы с тобой.
— Нет, Соня. Тебе там делать нечего.
Марк в этом согласен со мной. Но его жене упорства не занимать.
— Ты ведь считаешь, что это Олег её ударил, да? И сразу набросишься на него?
— Не сразу, не переживай.
Она упрямо виснет у меня на локте.
— Мы поедем с тобой и убережём тебя от самосуда. Мне кузена вашего совсем не жалко, но я не хочу потом много лет навещать тебя в тюрьме.
Пока спускаемся на парковку, продолжаем спорить. Рассаживаемся
