видно и слышно любому, у кого есть глаза и уши, но как будто то, что есть между нами, превращает эту ненависть в нечто неописуемое, в алхимию желания.
— Я был молод и глуп, — признаюсь я. — Я думал, что смогу избежать своих обязанностей, построить другую жизнь. Но за эти годы вдали от дома я понял кое-что важное.
— Что именно? — Спрашивает она, хотя по её тону понятно, что на самом деле она не хочет знать ответ.
— Что нельзя вечно убегать от самого себя, — говорю я, делая ещё один шаг навстречу. — В конце концов, нужно принять своё место в этом мире.
Это не совсем правда. Сначала было чувство вины. Потом — злость. И все эти эмоции накладываются на множество других: причин, чувств и событий, о которых я не собираюсь сейчас говорить с Бриджит. Особенно когда я знаю, что она меня не слушает.
— Место? — Фыркает она. — Какое у меня может быть место, Цезарь? Запертой здесь, как племенная кобыла в стойле?
От этого грубого сравнения я морщусь, но продолжаю.
— Я думаю, твоё место рядом со мной. Как моя жена, моя партнёрша, мать моих детей. Я думаю, ты могла бы быть счастлива здесь, если бы позволила себе это. Я мог бы сделать тебя счастливой, Бриджит...
— Счастливой? — Она смотрит на меня так, будто я сошёл с ума. — Цезарь, ты бредишь, если думаешь, что всё это может сделать меня счастливой.
— Разве это не так? — Спрашиваю я и делаю шаг к ней, а потом ещё один. Достаточно близко, чтобы разглядеть золотые искорки в её карих глазах, достаточно близко, чтобы почувствовать её запах — медово-лавандовое мыло после душа и её собственный, более тёплый аромат, который я помню с тех пор, как он окутывал и мою кожу. — Ты была счастлива той ночью в своём гараже. Я чувствовал это, Бриджит. То, как ты отвечала мне, как отдавалась мне в моих объятиях. Это было по-настоящему.
Её щёки краснеют, и я понимаю, что задел её за живое.
— Это был секс, — говорит она, но в её голосе нет уверенности. — Физическое влечение. Это ничего не значит. Только потому, что мне понравилось, как ты меня трахал, это не значит, что между нами что-то ещё есть...
Я сокращаю дистанцию, приближаясь почти вплотную к ней, заставляя её отступить. Она этого не делает. Она такая же упрямая и непокорная, как и я. Это вызов, который я хочу принять, и я протягиваю руку и прижимаю ладонь к её гладкой, нежной щеке.
— Разве нет?
Я чувствую, как она слегка вздрагивает от моего прикосновения, но не отстраняется, а лишь убийственно смотрит на меня своими прекрасными карими глазами.
— Тогда почему твоё сердце сейчас так бешено колотится? Я вижу, как бьётся жилка у тебя на шее, Бриджит. Твои зрачки расширены. Твои соски... — я протягиваю руку и провожу пальцем по нижней части её груди под джинсовой тканью комбинезона. — Думаю, сейчас они твёрдые как камень.
И я тоже. Мой член пульсирует от простого прикосновения, от близости к ней, от её аромата, наполняющего мои чувства. Я хочу швырнуть её на кровать и трахать до тех пор, пока она не начнёт кричать от удовольствия, хочу снова почувствовать, как её язык скользит по моим пирсингам, как она исследует меня, как в ту ночь, но это ничего не даст. А сейчас она скорее откусит мой член, чем возьмёт его в рот.
Она резко втягивает воздух, и я чувствую прилив адреналина от своей победы. Что бы она ни говорила, что бы ни чувствовала, её тело говорит другое.
— Это не желание, — шипит она. — Это страх.
— Может быть. — Я провожу большим пальцем по её скуле и чувствую, как по её телу пробегает дрожь. — Если это так, то это потому, что ты боишься этого. Того, что между нами. Того, как сильно ты хочешь меня, даже если ненавидишь себя за это.
Она напрягается, и на долю секунды мне кажется, что она вот-вот признает мою правоту. Её тело едва заметно подаётся ко мне, и я чувствую её тёплое дыхание, когда она снова вздрагивает.
А потом она отшатывается и отмахивается от моей руки.
— Не трогай меня, — рычит она. — И не притворяйся, что дело не в твоём эго и потребности контролировать всё вокруг.
Я чувствую, что эти слова глубоко ранят меня. Я никогда не считал себя эгоистом. И я не верю, что дело в этом. Я ни на секунду не допускаю мысли, что это как-то связано с моим эго, или даже с контролем, если уж на то пошло, разве что я хочу убедиться, что Бриджит не сбежит.
— Всё, что я делаю, — это чтобы защитить тебя и нашего ребёнка. Чтобы у тебя и нашего ребёнка была хорошая жизнь...
— Чушь собачья, — огрызается она. — Ты делаешь всё, чтобы получить то, что хочешь. Тебе наплевать на то, чего хочу я или что для меня лучше.
— То, чего ты хочешь, не имеет значения, если это подвергает тебя опасности, — говорю я, моё терпение, наконец, иссякает. — Ты понятия не имеешь, в какой мир ты попала, Бриджит. Люди, которые могли бы использовать тебя, чтобы добраться до меня. Такое насилие... — Я качаю головой. — И, кроме того, ты носишь моего наследника, Бриджит! В моём мире это имеет значение. Я не могу просто позволить тебе уйти...
— Такие мужчины, как ты, могут делать всё, что захотят. — Она отступает на шаг, скрестив руки на груди. — Ты просто предпочитаешь этого не делать.
— Я предпочитаю подождать, пока ты не образумишься, пока не поймёшь, что я чувствую к тебе и нашему ребёнку...
— Неважно, что ты чувствуешь, — сухо говорит она. — Потому что я никогда не стану твоей женой. Я никогда не произнесу эти клятвы, Цезарь. Не по своей воле.
Я тяжело вздыхаю. В очередной раз этот разговор ни к чему не привёл.
— Я распорядился, чтобы тебе принесли одежду, Бриджит. Пожалуйста, воспользуйся ею. Ты не можешь ходить в том же, в чём пришла сюда...
— В том, в чём ты меня похитил...
— Не всё должно сводиться к ссоре! — Я смотрю на неё, гадая, что нужно сделать, чтобы она хоть немного смягчилась. — Пожалуйста, Бриджит. Просто... переоденься. Устраивайся поудобнее. Ешь. Я достану для тебя всё, что ты хочешь или в чём нуждаешься.
Её лицо остаётся бесстрастным, и я вздыхаю, поворачиваясь к двери.
— Я принесу тебе ужин позже сегодня вечером.
— Ты можешь держать меня взаперти здесь до конца моих дней, но я
