разобрать ни звука, то отчетливо слышатся отголоски наших с Владом разговоров.
«Ты потрясающая. Я восхищаюсь тобой, ты знаешь?»
«Может быть, и знаю. Только не помню».
«Вспомнишь, — обещает он, скользнув кончиками пальцем по контуру моего лица и заправив за ухо выбившуюся прядь волос. Меня обдает волной жара такой силы, что я едва осознаю, что губы Влада еще двигаются: — А если нет, то я расскажу все, что знаю. Обещаю».
Как можно было врать буквально во всем: в словах и жестах, в прикосновениях и обещаниях, — и ни разу не дрогнуть, встречая мой доверчивый взгляд?
Я всхлипываю. Достаточно громко, чтобы водитель посчитал нужным обернуться ко мне.
— Мисс? Все в порядке?
— Простите, — лепечу я, вытирая побежавшую по щеке слезу. — Все… все нормально.
В направленном на меня взгляде читаются подозрение и обеспокоенность, но, к счастью, на беседу по душам молодой мужчина-водитель не решается. Короткий принимающий кивок — и его внимание вновь принадлежит дороге.
«Постой. Правда, я все понимаю: память может не вернуться, это не конец света и все такое… И я выстрою свою жизнь заново, если все сложится так. Не стану впадать в отчаяние и рвать на голове волосы. Обещаю. — Я посылаю Владу ободряющую улыбку. — Но сначала приложу все усилия, чтобы этого в принципе избежать. Я только надеюсь, что ты мне в этом поможешь».
«Конечно, — кивает он. Наши взгляды больше не пересекаются. — Я сделаю все, чтобы ты была счастлива».
Я прижимаю ладони к лицу. Давлю кончиками пальцев на веки, словно надеюсь унять сразу и жжение в глазах, и пронзающую все тело боль. Мне хочется кричать.
Как он мог?
Как я могла ему поверить?
Почему мне настолько плохо?
Такси выезжает на шоссе. Мы едем той же дорогой, что и с Владом в день моей выписки. Успевший примелькаться за множество поездок в клинику после пейзаж теперь ранит.
«…я рад, что твоя мечта сбылась в моем присутствии», — доносится до меня напряженный голос Влада.
Сдавшись на волю чувствам, я просто смотрю в окно, где картинки меняются одновременно с мыслями в моей голове. Опустошенная и обессилевшая.
Мне вспоминается, как этот безумный, будто порожденный больным сознанием выверт реальности стал возможным.
— Кристина… — выдыхает Влад и делает в моем направлении один осторожный шаг.
— Не смей, — хриплю я, невольно отшатываясь. — Не смей ко мне приближаться.
— Хорошо. Хорошо, — повторяет он примирительным тоном и действительно не предпринимает повторной попытки приблизиться, тем не менее не сводя с меня не просто обеспокоенного, а дикого взгляда. — Пожалуйста, выслушай. Я прошу тебя, Крис. Я объясню.
С моих губ слетает нервно-истеричный смешок. Комната вращается перед глазами, а пол уходит из-под ног, но мне все-таки удается устоять на месте. Я задыхаюсь и хочу сбежать. Мне необходимо сбежать.
— Я даже смотреть на тебя сейчас не могу. — Мой голос полон отвращения и затаенной ярости.
На напряженном, застывшем маской лице напротив дергается мускул. Ужас в синих глазах превращается в отчаяние.
— Кристина… — Теперь Влад умоляет, однако во мне нет ни капли сочувствия.
Я не в состоянии проявить по отношению к нему хотя бы чуточку понимания. Я не представляю, что он может сказать такого, отчего мое нынешнее восприятие случившегося за последний месяц изменится.
Господи, как это все гадко. Даже просто стоять рядом с Владом — противно.
Словно во сне, я обвожу палату растерянным взглядом. Просто чтобы не видеть человека, устроившего из моей жизни какой-то больной эксперимент. Или особо жесткое издевательство.
Что я ему сделала? Что?!
Мой бездумный взгляд вдруг спотыкается о взволнованный карий, и ко мне возвращается восприятие окружающего мира. На одно мгновение я забываю обо всем, кроме Глеба, однако быстро понимаю, насколько неправильно устраивать подобную сцену в его присутствии. Непосредственно перед посещением врач предупредила нас, что сейчас он даже сказать ничего толком не может: для восстановления речевой функции после комы требуется время. И уж точно ему категорически противопоказаны любого рода волнения и стрессы.
— Прости, — лепечу я взволнованно. Мне неизвестно, много ли Глеб помнит и знает, что стоит ему сообщить, а что нет, и не повредит ли ему увиденное только что, но быть в палате, рядом с Владом, невозможно. Еще минута, и я сойду с ума. — Прости, Глеб. Я сейчас уйду, но вернусь завтра. У меня просто была амнезия, и я только что все вспомнила, и немного в шоке. Я завтра… завтра все тебе расскажу. Пожалуйста, поправляйся. — Прямо за моей спиной обнаруживается дверь, и я не теряю ни секунды на сомнения и размышления.
Нажать на ручку. Открыть дверь. Выскочить в коридор. Бежать.
Бежать как можно быстрее и как можно дальше.
Позади раздается звук тяжелых, мужских шагов. Я начинаю бежать еще быстрее, но все равно не успеваю: на моем предплечье смыкаются чужие пальцы.
С силой Влад тянет меня обратно, проворачивая лицом к себе, вынуждая влететь ладонью свободной руки в твердую, лихорадочно вздымающуюся грудь. Я сопротивляюсь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко и сдвинуться даже на сантиметр не удается. Обе его руки, сомкнувшись за моей спиной в неподдающийся открытию замок, обнимают меня в запирающем объятии.
— Крис… — сипит он, и я дергаюсь снова. И вновь безуспешно. — Выслушай, пожалуйста. Просто выслушай.
— Убери. Руки, — выплевываю я, почти касаясь ткани его рубашки губами. Аромат мужского парфюма, еще вчера пьянящий и возбуждающий, сегодня вызывает у меня тошноту. Объятия, прежде внушающие чувство безопасности, теперь кажутся клеткой. — Слышишь меня? — Ладонями я упираюсь Владу в грудь и одновременно изо всех сил прижимаю подошвы к скользкому полу клиники, обеспечивая большую устойчивость для сопротивления. Не помогает.
— Это не то, что ты могла подумать, — говорит он торопливо, с доводящим меня до ярости упрямством не обращая внимания на мои непрекращающиеся попытки вырваться. — Это не издевательство и не шутка. Или что еще ты там могла предположить. Я просто… — Он спотыкается на половине фразы.
— Что «ты просто»? — уточняю я с ядом в голосе, когда пауза непозволительно затягивается. — Что?! Как ты посмел мне врать, когда я была в таком состоянии?! Ты… ты чудовище! — Мне наконец удается вырваться, и я делаю несколько спасительных шагов назад, но не ухожу. Сбежать, не сказав ни слова, теперь невозможно.
Стоя напротив и не двигаясь, Влад смотрит на меня до того безумными глазами, что становится не по себе. Вид у него, наверное, как и у меня, растрепанный и почти дикий: обычно уложенные волосы торчат в разные стороны, лицо раскраснелось, рубашка наполовину расстегнута.
— Я не обманывал тебя, —
