требовательнее и настойчивее.
Не могу даже мысли допустить, что это притворство. Сыграть такую одержимую страсть невозможно.
— Хочу тебя, — глухо рычит боец, стискивая ладонями мои бёдра.
— У тебя разбит нос и руки, — цепляюсь за реальность. — Надо ехать в травмпункт.
— Фигня. Всё само затянется.
— Я серьёзно, Максим. — Отстраняюсь и беру его лицо в ладони. — Ссадина уже синяком становится, — расстроено качаю головой. — Её надо чем-то обработать.
— Ладно, — парень нехотя пересаживает меня на сиденье. — Но заниматься этим будешь ты. Пристегнись.
Быстро накидываю на себя ремень безопасности, и Высоцкий трогает машину с места.
Мы едем в сторону его дома, и я нервно кусаю губы, пытаясь морально подготовиться к тому, что случится этой ночью.
Если посмотреть на нас со стороны, то можно увидеть серьёзного парня, уверено управляющего машиной, и девушку, смотрящую вдаль рассеянным взглядом. Совершенно обычная картинка. Наполненная спокойствием, даже скукой.
На самом деле в закрытом пространстве авто витает бешеное сексуальное напряжение, от которого поднимаются волоски на теле и кожа пылает, будто её ошпарили кипятком.
Между мной и Высоцким словно протянули электрические провода, которые искрят, замыкаются и коротят. И это уже не простое лёгкое влечение. Это одержимость. Безумная. Бешеная.
И если для опытного бойца эти ощущения скорее всего не новы, то меня буквально потряхивает от них.
Я то и дело сжимаю колени, нервно ёрзая на сиденье. Приоткрываю окно, впуская в салон свежий воздух, но легче не становится. Моё бесстыжее тело будто живёт отдельной жизнью.
— Мы едем целую вечность, — говорю, не замечая, что вслух.
— Хочешь заняться этим в машине?
— Ты о чём? — растерянно смотрю на парня.
— О моём лечении, — тянет он с усмешкой. — А ты о чём?
— О нём же! — выпаливаю, покраснев до корней волос. — И нет, в машине мы это делать не будем.
— Согласен. Лучше дома, — кивает Высоцкий, скользнув по мне горящим взглядом. — В спокойной обстановке. Без спешки и суеты.
Господи… Ну почему его слова звучат так двусмысленно? Невозможно общаться!
Хочется дать себе пощёчину, чтобы обрести ясность ума и не думать о всяких пошлостях.
С трудом дожидаюсь, когда Максим остановит машину во дворе, и спешу побыстрее выбраться на воздух. Дёргаю ручку, распахиваю дверь и ставлю ноги на порожек. Но в самый ответственный момент шпильки подводят, и я, буквально вываливавшись из салона, приземляюсь на четвереньки.
Асфальт тут же обжигает колени острой болью, заставляя меня рвано выдохнуть и зажмуриться.
— Да как так-то? — звучит рядом недоумевающий голос Максима.
Он рывком поднимает меня с земли и хмуро изучает повреждённые участки тела. Я же смотрю на свои ладони и всхлипываю, потому что они ободраны. Пусть несильно, но мне всё равно обидно.
— Ничего не сломано, — сообщает Высоцкий, ощупывая мои ноги.
Затем резко выпрямляется и подхватывает меня на руки. От неожиданности я вскрикиваю.
— Ты же сказал, что всё в порядке.
— Какой порядок? — раздражено рычит он. — Покоцаная вся теперь.
— Но я могу идти сама.
Максим не отвечает.
Плотно сжав челюсти, он направляется к дому. А я испытываю чувство вины из-за того, что бойцу, которому и так досталось в драке, приходится ещё тащить меня.
Хотя, судя по твёрдому шагу, парень вообще не замечает моего веса. Даже не запыхавшись, он заходит в квартиру, опускает меня на диван и, присев на корточки, рывком дёргает ремешки моих босоножек.
Глава 21
— Избавимся от этого, пока ты не сломала себе шею, — комментирует свои действия Высоцкий, отшвыривая мою обувь в сторону.
— Дело не в шпильках. Просто день не задался.
— Какой из? — усмехается боец. — Когда ты адреса перепутала или когда в мою тачку въехала? Или, может, когда…
— Ладно, хватит! — сердито перебиваю. — У всех бывают неудачные дни.
— Не с такой периодичностью.
— И что это значит? По-твоему, я неудачница?
— По-моему, тебе надо быть внимательнее, — строго произносит Максим, осматривая мои ноги. — Ты аварийная, потому что постоянно летаешь в облаках.
С этими словами он поднимается и уходит на кухню.
— Я не аварийная! — возмущаюсь ему вслед. — И моя внимательность лучше, чем у многих!
— Не вижу смысла спорить, — вернувшись, сообщает боец и ставит на диван набитый лекарствами контейнер. — Просто прислушайся к моим словам, Лисён, и будь осторожнее. — Он снова опускается передо мной на корточки и, взяв антисептик, спрашивает: — Готова?
— У меня высокий болевой порог, поэтому я ничего не почу… Ай! — вся подбираюсь от резкого жжения.
Высоцкий мрачнеет, видя мою реакцию.
— Тебе отвлечься надо, — включает телевизор. — Телек смотри.
Это не помогает.
Шиплю, когда Максим снова пшикает антисептиком на царапины, и дергаю ногу в сторону.
— Капец, — бурчит парень, промокая ранку ватой. — С такой повышенной чувствительностью страшно представить, что нас ждёт дальше.
Не пытаюсь понять смысла его слов.
Хватаю из аптечки вату с перекисью, решив, что лучше займусь полезным делом и обработаю ссадину Высоцкого.
— Сядь поближе, — прошу, притягивая бойца за плечи. — Вот так... Ай! — пищу от нового пшика.
— Я максимально осторожен, Лисён!
— Не надо осторожничать, — храбрюсь. — Чем быстрее это закончится, тем лучше.
А у самой руки подрагивают, когда тянусь к лицу Максима.
Не хочу причинять ему боль, но понимаю, что это неизбежно. Поэтому, решительно выдохнув, медленно промокаю ваткой края раны.
Но вопреки моим ожиданиям, парень даже не морщится. Он полностью погружен в процесс обработки моих царапин, а на хмуром лице не дёргается ни единый мускул.
Удивлено хлопаю глазами и смелею. Прохожусь по ранке активнее — всё равно не получаю никакой реакции. Высоцкий как ни в чём не бывало продолжает увлеченно возиться с моими коленями.
— Тебе разве не больно?
— Терпимо, — отстраненно кидает он. — Можешь ноги чуток раздвинуть?
Не раздумывая, делаю то, что просит боец, давая ему возможность стереть остатки крови с кожи. А сама засматриваюсь на его лицо.
Какой же он всё-таки красивый… Правильные черты, уверенный прямой взгляд, выдающаяся линия подбородка. Будь он актёром, имел бы головокружительный успех. Особенно если учесть его харизму…
— Решила протереть во мне дыру? — насмешливый голос вытягивает из размышлений.
И я ахаю, понимая, что всё это время усердно тёрла ссадину, ещё больше раздражая повреждённую кожу щеки.
— Прости! — виновато пищу и, сложив губы трубочкой, дую на рану.
Воспользовавшись случаем, боец поворачивает голову, коротко целует меня и довольно тянет:
— Вкусно…
— Но мало, — машинально заканчиваю фразу.
— Запомнила, значит? — Высоцкий расплывается в улыбке.
— Такое не забудешь. Ведь это был мой первый поцелуй.
— Первый со мной.
— Первый во всех смыслах, — смущённо уточняю. — До этого я ни с кем не целовалась.
Максим перестаёт улыбаться и становится серьезным.
