я могла забыть?
Но сейчас сознание услужливо швыряет меня на два года назад. В тот вечер, когда я только-только разошлась с мужем, едва сводила концы с концами и сдавала койко-место Яне — тихой, очень серьезной девчонке, которая казалась мне просто удачей в тот трудный период...
В вечер появления Артура Короленко.
Для меня тогда он был просто огромным хмурым мужчиной с тяжелым взглядом, от которого хотелось вжаться в стену. Он ввалился в мое пространство и в процессе настойчивых расспросов о Яне отрывисто, почти грубо назвал это имя...
«Ты слышала что-нибудь про Германа Мрачко?»
Глава 23. Враг Батянина
У меня всё холодеет внутри, когда я вспоминаю тот его вопрос.
Тогда Короленко произнес это имя целиком, чеканя каждый слог, со странным, почти осязаемым нажимом. Словно не спрашивал, а выплевывал яд, который копился в нем годами. Но два года назад я была слишком беспечна. Имя влетело в одно ухо и мгновенно вылетело в другое — я лишь пожала плечами. Откуда мне было знать, каких «старых знакомых» может искать этот пугающий человек у моей квартирантки? Я просто ответила короткое «нет», и он ушел, оставив после себя едкий шлейф иррационального страха и липкой ледяной тревоги. А Яна так больше и не появлялась у меня тогда. Она вообще не вернулась и словно испарилась из города, бесследно исчезнув на целых два года...
...Герман Мрачко!
Это имя сейчас бьет мне в виски набатом.
То самое имя, которое я всего полчаса назад произносила с кокетливым смешком, забавляя гостей историей про своего «чудаковатого поклонника». Я так самозабвенно расписывала его нелепость: как он падает из-за меня в лужи, как спокойно улыбается мне снизу вверх, строя из себя безобидного влюбленного придурка.
Имя, которое оборвало смех у Яны и после которого Короленко пошёл к Батянину, как по сигналу тревоги.
Боже мой...
Мир вокруг начинает мелко дрожать. Я чувствую себя человеком, который нашел в старом чулане забавную игрушку, долго вертел её в руках, смеясь над странной формой, и только сейчас понял, что держит в руках активированную бомбу с выдернутой чекой.
В памяти, как в замедленной съемке, начинают одна за другой всплывать наши «случайные» встречи у остановок. Человек, который тоже называл себя Германом... Теперь, сквозь призму ледяного страха, я вижу всё, с ним связанное, иначе. Каждое свидание, каждый наш разговор происходили в «слепых зонах» — подальше от всевидящего ока камер наблюдения, подальше от парадного входа в корпорацию, от бдительных охранников и турникетов.
Он ведь ни разу — ни единого раза! — не переступил порог здания корпорации «Сэвэн». Хотя рассыпался в уверениях, что он крупный инвестор и присматривается к нашим проектам. Но разве настоящие инвесторы не жаждут признания? Разве они не заходят в офис с гордо поднятой головой, привлекая к себе внимание шуршанием дорогих костюмов и уверенным голосом?
Но только не этот Герман.
Он жался к тени и хитроумно караулил меня там, где человеческий поток стирает лица, а всевидящее око камеры превращается в бесполезный декор. Для него объективы были хуже чумы.
А его поразительная, почти святая лояльность к моим косякам и промахам?
Его мягкость в моменты, когда любой нормальный мужчина уже давно бы вышел из себя и вспылил или хотя бы вежливо высказал вслух своё раздражение?
Откуда вообще взялся этот маниакальный, неоправданный интерес к простушке, которая не давала ему ни малейшего повода для флирта, не кокетничала, не завлекала?
Самое тошнотворное в том, что я ведь чувствовала эту странность. Ощущала кожей некую липкую неестественность его внимания. Но я малодушно отмахивалась, убеждая себя не зацикливаться на «безобидных чудачествах» человека, который для меня ничего не значил.
Как же я ошибалась!
Теперь всё встало на свои места. Герман крутился рядом со мной вовсе не ради романтики или моих красивых глаз. Весь этот маскарад, все эти нелепые комедии с падениями в лужи и прочими чересчур мягкими реакциями на неприятности — лишь камуфляж. Тщательно продуманный образ «безобидного дурачка», за которым скрывался холодный расчет. Если внутри корпорации завелись шпионы, значит, против Батянина ведется война на уничтожение.
И я, сама того не осознавая, стала фигурой в этой партии. Пешкой, которую пытались использовать на доске чужие, грязные руки.
Не зря мне казалось, что за мной следили.
Через меня прощупывали почву, искали слабые места в броне Батянина. А я... я была преступно беспечна. Я выбалтывала ему незначительные подробности своей жизни, делилась рабочими моментами, вскользь упоминала какие-то мелочи из быта корпорации, которые мне казались несущественным мусором. Но для профессионала этот «мусор» мог стать бесценным фрагментом мозаики.
Господи, что же я наделала?
Пальцы начинают мелко дрожать, и я прячу руки, чтобы никто не заметил моей слабости. Всё внутри сжимается в тугой, болезненный узел от одной мысли: всё это время рядом со мной находился враг. Враг важного для меня мужчины, который сейчас стоит в нескольких шагах от меня. Я сама открывала ему двери, сама позволяла подходить ближе, улыбаться, входить в доверие...
Кто бы мог подумать, что я буду так беспечно шутить о нем здесь, в логове льва? Для этих людей имя «Герман» — не повод для смеха. Это горящая спичка, брошенная в полный бак бензина!
От этой ужасной мысли внутри всё словно покрывается инеем, парализуя и волю, и способность рассуждать здраво.
Мне страшно осознавать, что пока я пряталась в дамской комнате, пытаясь унять дрожь, реальность за дверями зала превратилась в зону боевых действий, и те полчаса, что прошли с моей нелепой шутки про «Германа в луже», стали для корпорации точкой невозврата. Получается, я вернулась в самый финал. Пыль после грандиозного скандала ещё не улеглась, шпионы Мрачко позорно разоблачены, а гости замерли в гробовой тишине.
Казалось бы, самое страшное позади... но для меня-то кошмар только начинается!
Судорожно вздохнув, я поднимаю глаза... и неожиданно встречаюсь взглядом с Батяниным, который одновременно со мной повернул голову в мою сторону.
Он стоит в центре зала, окруженный верными людьми, но стоило ему заметить меня, как всё остальное перестает для него существовать. Наши взгляды сталкиваются с такой силой, что я физически ощущаю удар в грудь.
Его пронзительный, свинцово-тяжелый взгляд цепляет меня, как мясницкий крюк, и начинает безжалостно сканировать. Теперь я понимаю, что он не забыл мою «шутку». Наоборот, он вынашивал её всё то время, пока разбирался с предателями, и сейчас его ярость, отточенная и холодная, сфокусировалась на мне одной.
Сейчас в нём
