нет ни улыбки, ни того отстраненного невозмутимого спокойствия, к которому я привыкла в офисе. Сейчас я читаю в его глазах нечто совершенно иное — смутно-угрожающее, темное, давящее и не оставляющее шансов на оправдание. Это не просто взгляд, это безмолвный ультиматум:
«Не вздумай прятаться. Не смей бежать. Иначе я за себя не ручаюсь».
Ощущение такое, будто я собственноручно поднесла спичку к фитилю, а теперь стою и смотрю, как пламя лижет мои собственные ноги.
Холод пробирает до самых костей, вышибая остатки воздуха из легких. Колени в одночасье становятся ватными и немеют, а по спине, под тонкой тканью платья, проносится лавина колючих мурашек. Я замираю, превращаясь в соляной столп, не в силах разорвать эту порочную визуальную связь.
Всё вокруг начинает стремительно отдаляться, теряя четкость и смысл. Нарастающий гул голосов, чьи-то возмущенные перешёптывания, надрывный плач какой-то тётушки в углу — всё это превращается в невнятный белый шум, бесконечно далекий фон.
Казалось бы, я стою посреди огромной толпы на этой нелепой, скандальной свадьбе, окруженная десятками людей, но ощущение такое, будто пространство вокруг нас схлопнулось. Мы вдвоем в абсолютно пустой, лишенной звуков комнате. И Батянин держит меня на привязи одним лишь взглядом, не давая пошевелиться.
Лишь спустя долгое мгновение реальность начинает возвращаться. Звуки обретают плотность: гости снова переговариваются, обсуждая произошедший позор, рассаживаются по местам, поправляя наряды. Кто-то яростно спорит, кто-то пытается утешить рыдающих родственников. Бедный тамада, окончательно потерявший нить управления, растерянно мнется в стороне, переводя взгляд с одного гостя на другого в ожидании хоть какого-то знака: продолжать этот фарс или признать, что праздник мертв.
Батянин наконец трогается с места, чтобы направиться в мою сторону.
Он идет сквозь толпу с той врожденной, пугающей грацией хищника, перед которым люди расступаются сами собой на уровне инстинктов. Движется по прямой, игнорируя попытки особо настырных гостей вклиниться со своими вопросами или замечаниями, и останавливается так близко, что я физически ощущаю исходящий от него жар.
Непроизвольно делаю судорожный вдох и чувствую его парфюм — едва уловимый, дорогой аромат с нотками кожи и горького дерева. В офисе генеральный всегда строго соблюдал границы, держал дистанцию, которая казалась незыблемой. Сейчас же это — прямой захват моего личного пространства. Бесцеремонное вторжение на мою территорию, которое раньше он себе так агрессивно никогда не позволял.
Секунду он возвышается надо мной, изучая сверху вниз, а затем наклоняется ниже, почти к самому лицу. В его черных зрачках полыхает холодное, яростное пламя — та же мрачная, сокрушительная сила, которую я видела во время его разговора со скользким Дибиром Давидовичем Агаевым и его подельником Вованом. Но сейчас эта мощь направлена на меня. И к ней примешивается что-то новое, от чего сердце начинает биться в горле. Нечто жесткое, собственническое и первобытное.
И где только тот прежний лояльный и рассудительный генеральный директор, к которому я привыкла? Перед кем я стою? Этого человека я не просто не узнаю...
Кажется, я его даже боюсь.
— Надо поговорить. Прямо сейчас, — его голос звучит негромко, но в нем лязгает металл.
Это не просьба. Это приказ без варианта отказа, не терпящий возражений. В нем нет места для «нет».
— Да... но я думала, мы поговорим позже, после банкета... - растерянно лепечу я, окончательно дезориентированная и ошеломленная своими открытиями.
— Нет, — отрезает он с такой пугающе жесткой фамильярностью, что я невольно вздрагиваю. — Ты пойдешь со мной прямо сейчас. Идем.
Его пальцы внезапно смыкаются на моем запястье, словно стальной капкан. Этот захват не оставляет шансов. Не дожидаясь ответа, он рывком разворачивает меня и подталкивает в сторону выхода, заставляя следовать за собой.
Глава 24. Допрос
За всю дорогу он не произносит ни единого слова, и это молчание давит на меня сильнее любых обвинений. Оно тяжелое и плотное, как свинцовое одеяло, под которым я не могу дышать и чувствую себя так, словно меня выдернули из реальности и бросили в жерло вулкана. Всё происходит слишком быстро.
Батянин прорезает пространство, словно ледокол, и мне приходится практически бежать за ним, спотыкаясь на своих парадных каблуках. Он поводит меня через зал быстрым, жёстким шагом, будто вокруг нет никакой сотни гостей с любопытными взглядами, которые жгут спину. Да и мне самой не до них. Я ощущаю только этот железный захват на своей руке и сумасшедший ритм собственного сердца, которое бьется где-то в горле.
Краем глаза вижу, как Яна резко дергается вперед, но Короленко удерживает ее за плечо и качает головой. Его лицо непроницаемо, но в глазах читается ясная мысль: не вмешивайся.
Я пытаюсь идти в ногу с Батяниным. Правда пытаюсь. Но каблуки и тихий страх, который леденеет где-то под рёбрами, — всё это предательски сбивает ритм. На третьем шаге я спотыкаюсь, чуть не рухнув прямо на паркет, и сердце с перепугу ухает куда-то в пятки.
Но Батянин реагирует мгновенно. Его вторая рука ложится мне под локоть — сильно, уверенно, но без малейшего намёка на грубость. Он подхватывает меня, выравнивает и продолжает движение, даже не сбавив темпа. И мне чудится, что на мгновение его пальцы сжимаются чуть мягче, словно извиняясь за то, что он идет слишком быстро. В этом коротком пожатии мерещится всё сразу: и забота, и властность, и что-то ещё, от чего внутри всё переворачивается.
Страх смешивается с чем-то тёплым, почти болезненным.
Я боюсь его. Боюсь этого нового, незнакомого Батянина, который сейчас тащит меня сквозь толпу, как свою собственность. И в то же время... ощущаю странную защищённость. Как будто весь этот огромный, шумный, враждебный мир где-то там, за его широкой спиной. И пока он держит меня — даже в порыве негативных эмоций, — мне ничего не грозит.
В коридоре он резко нажимает кнопку вызова лифта. Когда створки открываются, заводит меня внутрь просторной зеркальной кабины, и лифт с глухим гулом несется вниз. Тишина давит на уши, хотя из динамиков доносится какой-то далёкий, приглушённый джаз, словно с другой планеты.
Батянин стоит очень близко. Напряжение от него идет волнами, и можно ощутить, как внутри него что-то кипит, клокочет, рвётся наружу, и он из последних сил держит это всё под контролем. Один неверный вздох — и всё взорвётся. Он молча смотрит на меня сверху вниз немигающим взглядом, а я не смею поднять глаза выше его галстука, сознательно уставившись на его руку, все еще сжимающую мое запястье. На крупные костяшки и металлическую полосу ремешка часов.
Двери открываются, и нас окутывает сырой холод
