ускоряет строительство здания, потому что хочет увидеть результат — здание рушится, гибнут рабочие, семьи остаются ни с чем. Он щедро жертвует нищему, а тот покупает оружие и переходит к грабежу. Такая схема повторяется всю его жизнь — его намерения хорошие, но последствия ужасны.
— А второй человек? — спросила Сиона.
— Второй, не руководствуясь благими намерениями, он действует из корысти, злобы, желания навредить или других «неблаговидных» мотивов. И вот он увольняет сотрудницу, а та расцветает на новом месте и находит друзей. Его жестокость заставляет жену уйти к человеку, с которым она по-настоящему счастлива. Он саботирует проект соперника — и деньги идут на более полезное дело, приносящее благо городу. В итоге его поступки приносят пользу обществу.
— Хорошо, — сказала Сиона, заинтригованная. — И?
— Так вот, перед вратами Рая — чья душа перевесит? Кто из них — добрый человек?
— Первый, — ответила Сиона. — Очевидно же.
— Несмотря на то, что он сделал жизнь многих хуже? — уточнил Томил.
— Но он ведь хотел как лучше.
— Почему это важно?
— Потому что… ну… это очевидно!
— Почему?
— Потому что... — Сиона запнулась, раздраженная тем, что не может сформулировать логичный ответ, хотя ее культура якобы основана на логике. А ведь именно Квены — были «нелогичными», все это знали. — Просто важно, и все.
— Вот именно, мадам, — мягко сказал Томил. — Для вас это «просто важно». А для нас — нет. Вот в чем разница нашей морали. У Калдоннэ и у большинства народов за Барьером человека судят по его поступкам и их последствиям. Просто хотеть сделать добро недостаточно. Если ты его не сделал — реки, охота, поля и их боги — им плевать на твои намерения. С какой стати им должно быть не все равно?
— Им должно быть не все равно, потому что человек, который хочет творить добро, способен расти, — сказала Сиона, наконец сформулировав, что именно в логике Томила ее не устраивало. — Он может поступить лучше в следующий раз.
— Мы называем это вакул, и есть боги, которым это важно. Но не большинству из них.
— Что ты называешь вакулом?
— То, что не есть добро и не есть зло.... — Томил неопределенно взмахнул рукой, подыскивая слова. — Отсутствие добра, которое все еще содержит в себе потенциал добра. У вас в Тиране нет слова для этого… хотя нет. В буквальном смысле есть. Речное русло. Или… овраг.
— Овраг?
— Да. Вакул — это еще и распространенное квенское слово для долины или углубления, где могла бы течь река. Там нет воды сейчас, но, возможно, была раньше. Или будет. Все живые существа содержат в себе немного добра, немного зла и очень много вакула. Но если ты — весь из вакула, если в тебе нет реки, не жди любви от богов или людей. Овраг не поит умирающего и не орошает поле. Когда-нибудь должна появиться река. Если человек с благими намерениями никогда не наполняется водой, принося лишь бедствия — разве он не должен попасть в ад?
— Это несправедливо.
— Но это справедливо по отношению к миру, который он оставляет после себя, — голос Томила стал чуть громче. — Таков баланс мира. Мир должен вернуть человеку то, что он сам принес миру. Вот почему я не могу поклоняться вашему Богу. Он оставляет место для самообмана. Вы берете пустоту и называете ее добродетелью — и она ею становится? Если человек может убедить себя, что он хороший, несмотря на все, что он натворил, — значит, так и есть? Получается, любой, кто достаточно хорошо умеет себя обманывать, получит вход в Рай. Это же абсурд.
— Это не абсурд, — запротестовала Сиона. — И это не про ложь. Это про намерения.
— Я думаю, это про удобство — как и большинство занятий волшебников. Гораздо легче сказать себе, что ты хороший, чем действительно таким быть.
Сиона с грохотом опустила ладонь на стол:
— Ты переходишь границу!
Резкий вздрагивающий жест Томила вызвал у нее странный, острый отклик. Прилив. Власть. Она ощутила, как легко может лишить сопротивления того, кто был физически сильнее. Это было похоже на щелчок, как когда магическая машина приходит в действие по ее команде. Но было в этом что-то гнилое. Потому что Томил — не машина. Не поток энергии, которым можно управлять. И когда он, как всегда, отвел взгляд, что-то в Сионе тоже опять надломилось.
— Вы правы, Верховная волшебница Фрейнан, — сказал он, глядя в пол. — Я прошу прощения.
В одно мгновение он сжался в прежнее существо — в того уборщика 3 месяца назад, который много молчал и скрывал свои улыбки. Расстояние между ними растянулось до гигантской ледяной пустыни, и Сиона поняла, что чувство, сжимающее грудь, — это вина. И в тишине она стала почти невыносимой.
— Неделя была тяжелая, — сказала она, и голос ее был таким же пустым. — Убери в лаборатории. Потом можешь идти домой пораньше.
— Да, мадам.
Сиона отвернулась и уперлась руками в стол, надеясь снова погрузиться в простоту магических формул. Но разум не слушался. Он молчал. И все, что осталось — это шорох и звон, с которыми Томил прибирал ее очередной бесплодный творческий хаос. Как слуга. Кем он и оставался, несмотря на все их маски и игры в «другое» положение.
У Томила не было статуса или гарантий обычного помощника. Сиона могла уволить его, одним словом, и он вернулся бы к тряпке. Или хуже. На самом деле, если бы ей захотелось, она могла бы сделать гораздо, гораздо хуже. Обвинить его — и его бы бросили в тюрьму. А может, и казнили. Волшебнику достаточно одного слова — и оно становится правдой…
Они никогда не обсуждали эту разницу во власти, но она всегда была рядом. И Сиона только что воспользовалась ей, чтобы «выиграть» спор… Что вовсе не было победой, правда?
Истина важнее иллюзий — вот первый принцип магии, университета, основа всей системы ценностей Сионы. Если она не может следовать ему здесь, в собственной лаборатории, то как она может говорить о величии Тирана? Как может называть себя волшебником?
Она глубоко вдохнула. Истина превыше иллюзий. Рост превыше удобства.
Сиона повернулась к своему идеальному, сводящему с ума помощнику.
Томил уже сложил чаши с золой в раковину и включил воду. Пока он начал тереть, Сиона сняла белую мантию, повесила на спинку стула, закатала рукава испачканной в чернилах рубашки… и встала рядом с ним, опустив руки в воду.
Он замер, а потом молча продолжил.
Под водой пальцы Сионы на мгновение коснулись его, прежде чем нащупали чашу и губку. Сдвинувшись в сторону, чтобы дать
